Числа в сказках: три, двенадцать и сорок

Почему в сказке почти всегда именно три брата, три испытания и три подземных царства? Фольклористы отвечают на этот вопрос не мистикой, а устройством самого текста: числа в волшебной сказке решают композиционную задачу, а не несут скрытого смысла, применимого к жизни слушателя.

Почему в сказке всегда «в третий раз»

Советский фольклорист Владимир Пропп в «Морфологии сказки» 1928 года не раз возвращается к утроению — трёхкратному повторению эпизодов, испытаний или действующих лиц — как к устойчивому строительному приёму волшебной сказки, а в пятой главе разбирает даже особые связки, которые соединяют первое исполнение со вторым, а второе с третьим. Старшие братья по очереди терпят неудачу, и лишь на третий раз, когда за дело берётся младший, сюжет получает развязку. В сказке «Три царства — медное, серебряное и золотое», которую Афанасьев напечатал в трёх вариантах, герой последовательно проходит три подземных царства, и трудность нарастает вместе с ценностью металла. В те же годы фольклорист Александр Никифоров описал ту же схему формулой «два плюс один»: два неудачника и третий, которому всё удаётся. Оба видели в повторе способ замедлить и усложнить рассказ, а не знак особой силы числа три.

«За тридевять земель» — как считали расстояние в сказке

Знакомая всем формула «тридевятое царство, тридесятое государство» устроена прозрачно: «тридевять» — это «три девятки», двадцать семь, а «тридесятый» — тридцатый. Тройка здесь усилена тройкой же: три раза по три, и ещё три раза. Спорна не эта арифметика, а популярная версия о том, будто на Руси существовала особая девятеричная система счёта, — доказательств у неё нет. Пропп в «Исторических корнях волшебной сказки» разбирает тридевятое царство как «иное царство», связанное с представлениями о загробном мире, а Вячеслав Иванов и Владимир Топоров видели в паре «свой дом — тридевятое царство» противопоставление близкого и далёкого в устройстве мифологического пространства. Число здесь работает не как код, а как мера предельной дали — того «очень далеко», без которого герою не отправиться в настоящее странствие.

«За тридевять земель» — три раза по девять: самое большое, что умеет сказать сказочный счёт, когда нужно отправить героя на край света.

Двенадцать, семь и сорок в сказочном счёте

Число двенадцать в русской традиции прочно связано со сказкой о двенадцати месяцах, встречающихся у костра в новогоднюю ночь. В привычном виде её рассказал Самуил Маршак: в 1943 году вышла его прозаическая «славянская сказка», а затем пьеса. Сюжет словацкий, и в девятнадцатом веке его записала чешская писательница Божена Немцова, хотя сам Маршак говорил, что её текста не знал. Двенадцать здесь просто повторяет число месяцев в году. Семеро козлят и семь гномов — тоже бродячие европейские сюжеты, и число персонажей в них нужно прежде всего для того, чтобы слушатель выучил повтор угрозы и предвкушал его. А сорок в русском языке и без сказок было счётом «помногу»: «сорок сороков» говорили о множестве московских церквей, а сороком, по одной из версий происхождения слова, называли связку в сорок соболиных шкурок. Сказка лишь пользовалась готовым словом для множества.

Счёт, который помнит слушатель

У сказочных чисел есть ещё одна работа, о которой легко забыть: они помогали рассказчику. Сказку не читали, а пересказывали, и тройной повтор служил опорой памяти — выучив первый заход, рассказчик почти дословно повторял его во втором и третьем, меняя лишь медь на серебро и серебро на золото. Слушатель, в свою очередь, со второго раза знал, чего ждать, и потому третий раз, где всё выходило иначе, звучал как развязка. Число в сказке — не пророчество о жизни слушателя, а способ сделать так, чтобы сказку можно было запомнить и донести до следующего поколения.