Амфисбена — двуглавая змея античных авторов

«Как будто мало было изливать яд из одной пасти», — замечает Плиний Старший, описывая амфисбену. Вторую голову он помещает туда, где у обычной змеи кончается хвост.

Две пасти на противоположных концах тела — самая узнаваемая её черта. А дальше описания расходятся: поэты, составители энциклопедий и художники замечали в этом существе каждый своё.

У этой змеи оба конца передние

Греческое название связано со словами «с обеих сторон» и «идти». Его смысл — «движущаяся в обе стороны», и значения «двуглавая» в самом слове нет. Две головы появились позже, как объяснение двунаправленного движения.

Нагляднее всего это растолковал Клавдий Элиан. Когда амфисбене нужно двигаться в одну сторону, соответствующая голова ведёт тело, а другая служит хвостом. Нужно назад — головы меняются ролями. Разворачиваться не приходится.

Амфисбена — не змея с двумя головами на одной шее. Её вторая голова на противоположном конце тела.

Разница не в рисунке, а в устройстве. Если головы растут из общей шеи, у животного всё равно есть перёд и зад. Здесь привычная схема ломается: то, что секунду назад было задним концом, ведёт за собой всё тело.

Элиан начинает главу неожиданно. Рассказы о Лернейской гидре и трёхглавой Химере он прямо относит к тому, что могут воспевать поэты и составители преданий, — а следом, без перехода, уверенно описывает двуглавую змею.

Для него она не стоит в одном ряду с героическими чудовищами. Это диковинное животное, чьё устройство кажется ему вполне допустимым.

Кассандра узнаёт в ней убийцу

Древнейшее известное упоминание амфисбены звучит не в рассказе о путешествии по пустыне, а на театральной сцене — в «Агамемноне» Эсхила, поставленном в 458 году до нашей эры.

Имя произносит Кассандра. Пленная прорицательница видит, что хозяина дома ждёт убийство, и подбирает образы, способные вместить увиденное: как назвать эту тварь, чтобы попасть в цель? Амфисбеной? Или Скиллой, живущей меж скал на погибель мореходам?

Клитемнестра встречает вернувшегося мужа приветливо и готовит ему смерть. Змея здесь ни на кого не нападает — её имя работает как сравнение.

Отсюда возможность читать две головы как образ двуличия. Но толкование стоит удерживать внутри сцены: ласковая встреча скрывает убийственный замысел. Эсхил не составляет словарь, где амфисбена раз и навсегда означает предательство.

Сцена показывает и кое-что о самом образе. Чтобы сравнение сработало, драматургу хватает одного имени — устройство существа он не поясняет. Значит, зрители, по крайней мере часть, его уже знали. Откуда — текст не говорит.

Кровь Медузы оживает в ливийском песке

Связь амфисбены с Медузой идёт от римской поэмы Лукана. В девятой книге войско Катона идёт через Ливию, и поэт прерывает рассказ, чтобы объяснить, откуда в этих землях столько губительных змей.

Персей летит с отрубленной головой Горгоны. Паллада велит ему держаться в стороне от населённых и плодородных земель: люди могут поднять глаза к небу и погибнуть от взгляда. Путь идёт над пустыней, куда падают капли крови, и жара оживляет эту отраву в рыхлом песке.

Дальше следует целый каталог змей, и амфисбене отведена ровно одна строка — о теле, клонящемся к двойной голове.

В «Фарсалии» амфисбена — одно из порождений крови Медузы, а не противник, с которым Персей сражается.

Любопытно, как Лукан предваряет весь рассказ. Он не просто ссылается на предание, а заранее его дискредитирует: разошедшаяся по свету басня обманула века, выдав себя за истинную причину.

Отдельно стоит сказать, чего у Лукана нет. Ему иногда приписывают фразу, будто амфисбена не может решить, в какую сторону ползти, и падает бессильно, не сумев договориться сама с собой. В тексте такого нет вовсе — ни в этой строке, ни в остальном каталоге.

Тусклые глаза превращаются в светильники

Единого портрета у амфисбены нет. Никандр Колофонский описывает существо мелкое и медлительное: тупой подбородок с обоих концов, тело землистого цвета, шероховатая пятнистая кожа, всегда тусклые глаза. Скорее малоприметный обитатель земли, чем сказочный дракон.

Совсем другой зрительный акцент у Исидора Севильского: «Глаза её светятся, словно светильники».

Неброский взгляд у Никандра и сияющие глаза у Исидора в одну подробность не сводятся.

Ещё одна черта у Исидора — стойкость к холоду: амфисбена единственная из змей выходит навстречу холоду и появляется раньше всех прочих. Похожее есть и у Плиния. Сезонный признак здесь почти превращается в способ опознать животное.

Но «не боится холода» — это ещё не «растапливает снег собственным жаром». Ни Плиний, ни Исидор такого не говорят: сказано скромнее — змея активна тогда, когда остальные ещё скрываются.

Опасную кожу считали защитой

Холодостойкость получила неожиданное продолжение в поверьях об оберегах.

Плиний со ссылкой на Никандра передаёт: мёртвая амфисбена или одна только её кожа, привязанная к дереву, которое рубят, помогает рубящим не мёрзнуть и работать легче.

Деталь очень земная. Вместо героя, выходящего на бой с чудовищем, появляется лесоруб, которому надо работать на холоде. Если змее холод нипочём, свойство мысленно переносится на человека.

У Элиана, тоже со ссылкой на Никандра, та же кожа получает другое назначение — причём подробности важны: линная кожа, обёрнутая вокруг трости, отгоняет змей и прочих тварей, которые убивают не укусом, а ударом.

Опасное животное оказывается источником защиты от похожей опасности.

Плиний записывает и совсем противоречивые представления. Если беременная переступит через мёртвую амфисбену — будет выкидыш; но та же змея, мёртвая и сохранённая, облегчает роды, а живую в коробочке можно переступать безвредно. Свести это к «амфисбена покровительствовала беременным» нельзя — противоречие стоит внутри одной фразы.

Всё это относится к истории лечебных поверий и не свидетельствует, что средства работали. Но поворот показателен: две ядовитые пасти не мешали считать существо полезным.

На пергаменте вырастают крылья

В Абердинском бестиарии, созданном в Англии около 1200 года, амфисбена помещена на обороте шестьдесят восьмого листа. Текст повторяет знакомое: голова на каждом конце, быстрое движение в любую сторону, тело свивается в круг, стойкость к холоду, светящиеся глаза. Приведена и строка Лукана — античный поэт остаётся авторитетом внутри средневекового описания.

А рисунок добавляет то, чего текст рядом не требует.

У существа на миниатюре крылья и когтистые лапы. Текст описывает змею, художник рисует крылатое чудовище — и обе версии живут на одном листе.

Причину дополнения по миниатюре не установить. Зато виден результат: неизменным остаётся расположение голов, а остальное тело допускает переработку. Кстати, отсюда же тянется ниточка к геральдике, где амфисбена со временем выродилась в крылатого змея.

Ещё раньше Нонн Панополитанский нашёл этой форме ювелирное применение. В пятой песне «Деяний Диониса» ожерелье Гармонии уподоблено амфисбене: чешуйчатые кольца сходятся на груди, две изогнутые шеи золотой работы, а над промежутком между пастями распростёр крылья золотой орёл.

У Лукана форма тела усиливала ужас пустыни, у Нонна она помогает вообразить работу мастера. Само наличие двух голов смысла не задаёт — его задаёт рассказ, в который существо попало.

Вторая голова становится предметом спора

Возражения появились раньше, чем принято думать.

Ещё в тринадцатом веке Альберт Великий упрекнул Солина в ложном утверждении о двух головах: ни одно животное по природе двух голов не имеет. А обманулся Солин, по его мысли, тем, что змея благодаря подвижности рёбер движется в обе стороны, и оба её конца одинаковы по толщине.

В семнадцатом веке Томас Браун посвятил амфисбене отдельную главу и рассуждал почти так же. Он не отрицал, что рождаются двуглавые змеи, — но считал их отклонениями, помимо намерения природы, и отказывался выводить из единичного случая целый вид, который нормально размножается в таком облике.

Объяснение ошибки он дал то же самое: у червеобразных животных, движущихся волнообразно, концы неразличимы, движение возможно в обе стороны — и наблюдатели назвали головами оба конца, чего делать не следовало.

Название амфисбен закрепилось и за реальными пресмыкающимися — двуходки, с округлыми головой и хвостом, способные ползти в обе стороны. Сходство объясняет ход старого рассуждения, но не доказывает, что античные авторы описывали именно их.

Любопытно, что спор всё время возвращает к имени. Чтобы «двигаться в обе стороны», вторая голова не нужна вовсе. Но в литературе и на миниатюре она делает это движение видимым: куда бы амфисбена ни направилась, впереди у неё снова пасть.