Фейри — история понятия, а не одного существа

Английское слово «фейри» изначально не обозначало ни одного конкретного существа. В среднеанглийском языке четырнадцатого века оно звучало как «феэри» и означало состояние, а не обитателя: зачарованность, наваждение, волшебную страну как таковую, — примерно так же, как слово «сеньория» обозначает не человека, а владение. Тех же, кого сегодня назвали бы феями, называли отдельным словом — «фэи», от старофранцузского «фе». Лишь к концу четырнадцатого века слово начало изредка употребляться как исчисляемое существительное — «одна из фейри», — а обычным такое употребление стало только в шестнадцатом веке. Иначе говоря, современный образ, где «фейри» значит прежде всего «волшебное существо», моложе самого слова на добрых два столетия — и это первый шаг к тому, чтобы разобраться, что же на самом деле стоит за этим понятием.

От судьбы до сказки

Старофранцузское «феэри» восходит к народнолатинскому «фата» — так в поздней античности называли богинь судьбы, известных классической латыни как парки. Через это слово тянется прямая, хотя и не всегда прямолинейная нить: судьба, предопределённость, нечто произнесённое свыше — вот исходный смысловой пласт, из которого выросло современное «волшебство». Существует и альтернативная, менее устоявшаяся в науке версия происхождения — через имя «Фатуус», один из эпитетов италийского оракульного бога Фавна. Обе гипотезы сходятся в одном: у истоков понятия стоит не сказочный персонаж, а идея предсказанного, неотвратимого события, которая лишь постепенно, за века переосмыслений, превратилась в волшебный народ современных легенд.

Двор и одиночка — деление, которое старше самой науки о фейри

Едва ли не главный аналитический инструмент, которым фольклористы описывают всё многообразие фейри, — деление на странствующих толпой и одиночных. Странствующие фейри живут сообществами, часто похожими на аристократический двор: у них есть король или королева, свита, охота, музыка и танцы, а сами они нередко описываются человеческого роста и благородной внешности. Одиночные фейри живут порознь, привязаны к одному месту или дому — к мельнице, амбару, ручью, — и обычно куда приземлённее, грубее и опаснее своих странствующих сородичей. Это разграничение впервые предложил поэт Уильям Батлер Йейтс в предисловии к собранному им своду ирландских народных сказаний, изданному в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, а систематизировала и закрепила его как рабочий научный инструмент британская фольклористка Кэтрин Бриггс в монографии о феях в предании и литературе тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года — сама она, впрочем, честно отмечала: реальное многообразие традиций не всегда укладывается в эту простую дихотомию, — и добавила к двум йейтсовским разрядам третий, домашних фейри, живущих при человеческом жилье малыми семейными группами.

Артуровы времена прошли, монахи заняли их место

Одно из самых ранних и самых цитируемых в фольклористике свидетельств того, что вера в фейри воспринималась уходящей в прошлое ещё в позднем Средневековье, оставил Джеффри Чосер. В «Рассказе батской ткачихи» из «Кентерберийских рассказов» героиня начинает повествование словами о том, что во времена короля Артура вся страна была полна фейри, — а сегодня их не встретишь нигде, потому что землю заполонили нищенствующие монахи, чьи благословения и молитвы вытеснили эльфов и инкубов из каждого уголка. Ирония Чосера двойная: женщинам теперь, по его словам, стоит бояться не волшебного народа, а самих монахов, — но для историка фольклора куда важнее сам факт: уже в конце четырнадцатого века вера в фейри описывалась литературой как нечто архаичное, уходящее корнями в легендарное прошлое, а не как современная бытовая практика.

Чосер писал: во времена короля Артура, которого бритты чтут с великим почётом, вся эта земля была полна фейри — эльф-королева со своей весёлой свитой танцевала тогда на многих зелёных лугах.

Два века спустя английский поэт Эдмунд Спенсер в незаконченной эпической поэме «Королева фей», выходившей в конце шестнадцатого века, довёл литературную обработку темы до предела: его волшебная страна — не отражение народных поверий, а развёрнутая политическая аллегория, где сама королева фей символизирует правившую тогда Елизавету Первую. Этот куртуазный, возвышенный образ наложился поверх куда более приземлённой, амбивалентной и часто откровенно опасной устной традиции — и два пласта, литературный и народный, с тех пор основательно перемешались в общественном сознании, так что современному читателю бывает трудно отличить один от другого.

Ангелы, не пожелавшие выбирать сторону

Серьёзная фольклористика выделяет несколько устойчивых теорий, объясняющих, откуда вообще взялась вера в подобных существ. Одна из самых распространённых в народном богословии Британских островов, особенно в Шотландии и Ирландии, — теория падших ангелов: якобы часть небесного воинства во время мятежа Люцифера не приняла ничью сторону и за эту нерешительность была изгнана на землю — не в ад и не на небеса, а в промежуточное, пограничное состояние. Другая устойчивая линия — теория умерших, связывающая фейри с духами предков и курганами: само ирландское слово, обозначающее волшебный народ, «ши», одновременно означает и курган, где он якобы обитает. Третья версия, куда более спорная и сегодня считающаяся маргинальной в науке, принадлежит исследователю Дэвиду Макричи, полагавшему, что предания о фейри — искажённая память о реальном, вытесненном древнем населении Британских островов; современная фольклористика эту гипотезу всерьёз не поддерживает.

Священник, всерьёз изучавший тайный народ

Самый необычный документ на пересечении богословия и полевой этнографии оставил шотландский пресвитерианский священник Роберт Кирк, служивший в приходе Аберфойл в Пертшире. В тысяча шестьсот девяносто первом году он завершил трактат, известный сегодня как «Тайное содружество эльфов, фавнов и фейри» — под этим заглавием его закрепило позднейшее издание Эндрю Лэнга тысяча восемьсот девяносто третьего года, — где на полном серьёзе, опираясь на рассказы прихожан, пытался описать волшебный народ как отдельный, разумный вид с телом промежуточной, полуматериальной природы — чем-то средним между человеком и ангелом. Кирк не столько клеймил фейри как бесов, сколько пытался найти им законное место в христианской картине мира, — редкий пример учёного богословия, всерьёз, без осуждения занимающегося фольклором собственных прихожан. Рукопись пролежала неопубликованной более ста двадцати лет и увидела свет лишь в тысяча восемьсот пятнадцатом году благодаря стараниям Вальтера Скотта, а новое, отредактированное издание подготовил фольклорист Эндрю Лэнг в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Более жёсткая, собственно демонологическая линия — прямое приравнивание фейри к бесам — характерна для церковных авторов позднего Средневековья и эпохи Реформации в целом и детально разобрана в новейшей научной литературе, о которой пойдёт речь ниже.

Наука, не прекращавшая интересоваться темой

Двадцатый и двадцать первый века дали фольклористике о фейри собственный корпус серьёзных академических трудов. Кэтрин Бриггс, помимо уже упомянутой монографии тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, подготовила фундаментальный словарь фей, вышедший в тысяча девятьсот семьдесят шестом году под разными названиями по разные стороны Атлантики — в Британии как словарь, в Соединённых Штатах как энциклопедия, хотя речь идёт об одном и том же труде. Британская исследовательница Дайан Пуркисс в две тысячи первом году выпустила подробную историю фей и историй о феях, изданную в Британии под одним заглавием, а в Америке под другим, — снова одна книга под двумя обложками, что стоит иметь в виду тем, кто захочет найти её в библиотеке. Наконец, медиевист Ричард Фёрт Грин в монографии две тысячи шестнадцатого года «Эльфийские королевы и святые монахи» показал, как средневековая церковь систематически демонизировала веру в фейри, превращая пограничный, неоднозначный народный образ в однозначно инфернальный, — работа получила несколько престижных наград в области медиевистики, включая медаль Хаскинса Средневековой академии Америки.

Подменыш как оправдание жестокости

Один из самых мрачных и объединяющих десятки локальных традиций мотивов — вера в чейнджлингов, подменённых детей. Современные исследователи сходятся в том, что это поверье служило доиндустриальным обществам способом объяснить необъяснимое: внезапные перемены в поведении ребёнка, задержки развития, врождённые особенности — всё то, для чего у крестьянской общины прошлого не было медицинского языка. Часть подобных историй сегодня уверенно связывают с состояниями, которые современная медицина диагностировала бы как аутизм, синдром Дауна или эндемический кретинизм, вызванный дефицитом йода в некоторых горных регионах Европы. Важно помнить: это поверье было не только красивой легендой, но и реальным социальным механизмом, оправдывавшим пренебрежение больным ребёнком, а порой и откровенное насилие над ним, — трагическая изнанка образа, о которой нельзя умалчивать ради красоты рассказа.

К девятнадцатому веку образ фейри пережил заметное превращение — из существ, часто соразмерных человеку и по-настоящему опасных, в миниатюрных, преимущественно безобидных декоративных персонажей книжной иллюстрации. Свой вклад внёс художник Ричард Дадд, автор знаменитой картины «Мастерский удар лесоруба фей», написанной уже в стенах психиатрической лечебницы, куда художник попал после убийства собственного отца в приступе психоза, — редкий пример того, как викторианская феемания соприкоснулась с темой безумия напрямую. Не менее важную роль сыграл иллюстратор Артур Рэкем, чьи изящные, миниатюрные феи украсили детские издания на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков и во многом определили, как выглядит фейри в массовом сознании и сегодня.

Интерес серьёзной науки к фейри не угас вместе с викторианской эпохой. Историк Саймон Янг в две тысячи тринадцатом году возродил основанное ещё в тысяча девятьсот двадцать седьмом году Общество исследования фей и с тех пор регулярно собирает и публикует современные свидетельства о встречах с волшебным народом — не как курьёз, а как полноценный полевой материал для фольклористики. Вместе с исследовательницей Кери Хулбрук он выпустил в две тысячи восемнадцатом году сборник статей о британских и ирландских фейри, охватывающий полторы тысячи лет традиции. От средневековых богословских споров до современных полевых опросов — тема волшебного народа за семь столетий так и не исчерпала себя, лишь меняя язык, которым её описывают.