Кэпкэун — румынский людоед-псоглавец

Список нечистых, отверженных народов в старинном романе об Александре Македонском, переведённом на румынский язык не позднее начала семнадцатого века, содержит краткое, но выразительное описание: существа с человеческим лицом спереди, говорящие по-человечески, и с собачьей мордой сзади, которая при этом лает. Именно из этого книжного, литературного источника — а вовсе не из безымянной устной старины, как можно было бы предположить, — румынский и молдавский фольклор унаследовал одного из самых узнаваемых своих людоедов: двуглавого кэпкэуна, чьё имя стало в современном румынском языке нарицательным обозначением человека без сердца.

Голова человека, голова собаки

Кэпкэун предстаёт в фольклорных записях мощным гуманоидом с двумя головами или, в некоторых вариантах, с двумя лицами на одной голове: одно человеческое, второе — собачье, расположенное на затылке. В части пересказов у существа четыре глаза, причём хотя бы один из задних никогда не закрывается, так что застать кэпкэуна врасплох спящим не удаётся. Ростом персонаж бывает описан по-разному — то карликом, то настоящим великаном, — а в отдельных сюжетах ему приписывается и способность оборачиваться животными, сближающая кэпкэуна с оборотнями.

Главная его функция в сказочном сюжете — похититель. Кэпкэун крадёт девушек и царевен, утаскивая их в собственные, обычно пустынные и безжизненные владения, и становится тем самым противником, которого герою предстоит одолеть, чтобы освободить пленницу. Едят кэпкэуны буквально: одним ртом целиком проглатывают жертву вместе с костями, другим выплёвывают несъедобные остатки, а иногда предварительно откармливают будущую добычу мёдом и орехами — деталь, знакомая по сказочным сюжетам об откармливании жертвы перед поеданием у самых разных народов.

Собака в имени — не единственная версия

Само слово «кэпкэун» не имеет общепринятой этимологии, и стоит перечислить конкурирующие версии, ни одна из которых не признана окончательной. Наиболее распространённое объяснение — народная этимология, возводящая слово к румынскому «кап» («голова») и «кыйне» («собака»), то есть «собакоголовый»: по сути, калька греческого «кинокефал», обозначения псоглавых существ, знакомого античной и средневековой литературе от Плиния Старшего до карт ойкумены с краями, населёнными чудовищами.

Есть и совершенно иная, тюркологическая версия. Слово могло восходить к административному титулу, использовавшемуся центральноазиатскими кочевыми народами раннего Средневековья — аварами, протоболгарами, печенегами, — встречавшимся в формах вроде «капкан» или «капхан». В этом случае «кэпкэун» изначально означал не описание внешности, а чужого правителя-иноверца, «языческого вождя», и лишь позднее слово сместилось в сторону чисто демонологического значения. Обе версии опираются на реальные лингвистические данные, и ни одну из них нельзя считать однозначно доказанной.

Как книжный сюжет стал народным поверьем

Румынский литературовед Николае Картожан, посвятивший отдельное исследование судьбе романа об Александре Македонском в румынской словесности, показал: этот памятник, переведённый и многократно переписанный начиная с семнадцатого века, оказался одним из самых влиятельных источников простонародного чтения — так называемых «народных книг», расходившихся по деревням в списках и позднее в лубочных изданиях. Через подобные книги образ псоглавого чужеземца, изначально помещавшегося античными и средневековыми авторами на самом краю известного мира, постепенно перекочевал из учёной географической фантастики в живую устную сказку, где обзавёлся собственным румынским именем и вполне бытовой людоедской функцией похитителя невест.

Такой путь — от письменного, изначально иноземного источника к устной народной традиции — стоит подчеркнуть особо, поскольку он переворачивает привычное представление о направлении заимствования: обычно фольклористы реконструируют движение сюжета от устного предания к литературной обработке, тогда как здесь книга объясняет позднейший фольклор, а не наоборот.

Родня по всему длинному краю ойкумены

Кинокефалы — не изобретение румынской традиции: подобные существа с собачьими головами упоминаются у целого ряда античных авторов, описывавших далёкие, малоизвестные земли на окраинах известного мира, и позднее прочно вошли в арсенал средневековых карт и бестиариев в качестве обитателей крайних пределов ойкумены. Румынский кэпкэун — лишь одно из локальных, вполне самостоятельных воплощений этого общеевропейского и ближневосточного мотива, получившее собственное имя, собственную сказочную биографию похитителя девушек и прочное место в местном демонологическом словаре — вплоть до современного разговорного употребления слова в значении «жестокий, бессердечный человек».

Осторожно о конце света

Отдельного упоминания заслуживает утверждение, которое нередко встречается в популярных пересказах: будто бы кэпкэуны, согласно поверьям, вернутся на землю незадолго до конца света. На деле этот тезис восходит к одной-единственной фразе в российском научно-популярном издании о «загадочных существах» две тысячи первого года, причём собственный источник этого утверждения автором книги не указан. Ни в специализированном румынском словаре демонологии и мифологии, ни в академических работах по румынскому фольклору подобный эсхатологический мотив применительно именно к кэпкэуну не встречается. Возможно, перед нами позднейшее, ничем не подкреплённое смешение с другим, действительно документированным сюжетом — библейскими Гогом и Магогом, которые в том же романе об Александре Македонском фигурируют по соседству с кинокефалами в общем списке нечистых народов и в христианской эсхатологии выступают предвестниками конца времён. Но это смешение соседних персонажей одного книжного списка, а не собственная, самостоятельно засвидетельствованная черта румынского кэпкэуна, и выдавать его за установленный факт традиции было бы нечестно.

Людоед без легенды о звёздном происхождении

История кэпкэуна интересна прежде всего тем, что напоминает: не всякий яркий фольклорный персонаж рождается в устах безымянных сказителей в незапамятные времена. Кэпкэун — существо с прослеживаемой книжной родословной, начинающейся с античных географов и заканчивающейся конкретным румынским переводом конкретного средневекового романа, разошедшимся по деревням в виде рукописных и печатных «народных книг». Между строгой литературной генеалогией и живым бытованием в устных сказках и бранных прозвищах нет противоречия — скорее это редкий случай, когда можно проследить полный путь персонажа от учёного пергамента до крестьянской сказки почти без утраченных промежуточных звеньев.