Существуют ли оборотни — что за мифом

Восемнадцатого января тысяча пятьсот семьдесят четвёртого года во французском городе Доль сожгли отшельника по имени Жиль Гарнье, признавшегося под пыткой в убийстве и людоедстве по меньшей мере четырёх детей. Суд, светский, а не церковный, заслушал порядка пятидесяти свидетелей и вынес вердикт: обвиняемый действительно превращался в волка. Перед нами не легенда, пересказанная столетия спустя, а подлинный судебный протокол настоящего процесса — и в этом смысле на вопрос, существовали ли когда-либо «оборотни», можно ответить неожиданно: да, если иметь в виду, что живые люди были казнены за реальные преступления, которые современники искренне объясняли оборотничеством. Вопрос лишь в том, что стояло за этим объяснением на самом деле — и здесь у современной науки набралось несколько разных, не всегда согласующихся друг с другом ответов.

Бред, признанный медициной, но крайне редкий

Единственная форма «оборотничества», которую психиатрия признаёт напрямую, — клиническая ликантропия: редкий бредовый синдром, при котором человек искренне убеждён, что превращается в животное. Систематический обзор, опубликованный в две тысячи двадцать первом году международной группой исследователей в рецензируемом журнале по психиатрии, проанализировал сорок три задокументированных случая подобного бреда с тысяча восемьсот пятьдесят второго по две тысячи двадцатый год, из которых тридцать восемь пришлись на последние полвека. Двадцать случаев описывали превращение в волка, ещё девятнадцать — в собаку, отдельная категория, которую специалисты называют кинантропией. Синдром сопровождает разные психотические расстройства — прежде всего шизофрению, а также психотическую депрессию и биполярное расстройство, — то есть не образует отдельный диагноз, а скорее общую форму, в которую способен облекаться бред совершенно разного происхождения.

Особенно показательна одна деталь из этого обзора: авторы прямо называют клиническую ликантропию «культурно обусловленным синдромом» — большинство описанных случаев зафиксировано именно в западных странах, где миф о вервольфе глубоко укоренён в культуре, тогда как в других частях света бредовые убеждения пациентов принимают форму других, местных животных-оборотней. Иначе говоря, сама болезнь универсальна — способность психики генерировать подобный бред, судя по всему, не знает границ, — а вот конкретное животное, в которое «превращается» пациент, диктует местный фольклор.

Красивая гипотеза, не выдержавшая проверки

Одна из самых растиражированных версий происхождения мифа об оборотнях и вампирах связывает его с редким генетическим заболеванием — порфирией, вызывающей светочувствительность кожи и психические нарушения. Первым эту параллель осторожно предложил лондонский невролог в академической статье тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года, но по-настоящему популяризировал идею канадский биохимик Дэвид Дольфин, выступивший с докладом на крупной научной конференции в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году. Однако Дольфин никогда не публиковал эту гипотезу в рецензируемой научной печати — она осталась конференционным докладом, подхваченным прессой.

Серьёзная научная критика не заставила себя ждать. Исследователи Мэри Уинклер и Карл Андерсон в статье тысяча девятьсот девяностого года разобрали гипотезу по частям и показали: порфирия на самом деле не вызывает тяги к крови, не усугубляется чесноком и не лечится питьём крови, вопреки центральному допущению всей теории. Более того, авторы указывают на методологическую ошибку самого подхода: попытка найти единую медицинскую причину под многовековым фольклорным образом предполагает, что вампиры и оборотни были «достаточно реальны», чтобы требовать медицинского объяснения, — тогда как миф вполне мог родиться без всякой болезни, из непонимания процессов разложения тела или обычного искажения устной традиции. Авторы приводят и печальный человеческий эпизод: реальный пациент с порфирией впал в депрессию после того, как пресса связала его болезнь с вампиризмом, и нуждался в психологической помощи. Сегодня порфириновая гипотеза остаётся популярной в массовой культуре, но серьёзными историками медицины воспринимается как показательный пример анахроничной «медикализации мифа задним числом».

Мальчик, покрытый мехом, при французском дворе

Куда более твёрдой исторической опорой обладает другое объяснение — врождённый гипертрихоз, избыточный рост волос по всему телу. Педро Гонсалес, родившийся на Тенерифе в тысяча пятьсот тридцать седьмом году, стал первым чётко задокументированным в Европе случаем этого состояния: ребёнком его привезли ко двору французского короля Генриха Второго, где придворные врачи специально наблюдали за ним ночь напролёт, ожидая увидеть звериное поведение, — а наутро заключили, что мальчик ведёт себя совершенно обычно и лишь покрыт мягкими, как мех соболя, волосами. Педро получил при дворе образование, женился, и минимум четверо его детей унаследовали то же состояние; портреты семьи, написанные придворными художниками, сохранились до наших дней. Эта история интересна прежде всего тем, что показывает: современники воспринимали «человека-волка» не как мифологического монстра, а как диковинку природы, заслуживающую скорее изучения, чем костра, — редкий пример того, как реальное заболевание сосуществовало с легендой об оборотнях, ни разу с ней напрямую не смешавшись.

Болезнь, чьи симптомы читаются как список примет вампира

Ещё одна серьёзная, хотя и не общепринятая гипотеза связывает часть европейских поверий с бешенством. Невролог Хуан Гомес-Алонсо в статье, опубликованной в тысяча девятьсот девяносто восьмом году в авторитетном медицинском журнале, перечисляет поразительные совпадения: агрессия, нарушения сна, искажённая речь, обильное слюноотделение, боязнь воды, передача болезни через укус — всё это узнаваемые черты и вампирских, и оборотнических легенд. Автор отмечает и историческое совпадение: крупная вспышка бешенства в Венгрии тысяча семьсот тридцатых годов пришлась ровно на время, когда из Восточной Европы хлынул поток сообщений о вампирской активности. Критики, впрочем, справедливо указывают: бешенство объясняет отдельные симптомы, но не объясняет ключевые метафизические элементы мифа — воскрешение из мёртвых, физическое превращение, бессмертие. Вирус убивает, но не воскрешает, — и в этом смысле гипотезу сравнивают по степени переоценённости с похожей попыткой объяснить салемскую охоту на ведьм отравлением спорыньёй: правдоподобно на бумаге, но едва ли способно в одиночку объяснить масштаб исторического явления.

Признания, добытые под пыткой

Стоит вернуться и к самим судебным процессам, показывающим, как вера в оборотничество работала на практике. За полвека до казни Гарнье, в тысяча пятьсот двадцать первом году, в городе Полиньи судили пастуха Пьера Бюрго и его сообщника Мишеля Вердена. По признанию Бюрго, много лет назад в грозу ему явились три всадника в чёрном, предложившие защиту от диких зверей в обмен на отречение от веры; позже Верден вовлёк его в возобновление этого договора, после чего оба якобы получили мазь, позволявшую оборачиваться волками, и в этом облике будто бы совокуплялись с настоящими волчицами и поедали детей. Современные историки честно указывают на очевидное: подобные признания массово выбивались пыткой или иным давлением в разгар европейской охоты на ведьм, и содержание этих «исповедей» — артефакт судебной процедуры своей эпохи, а не свидетельство реального оборотничества. Дело Гарнье полвека спустя, судя по всему, было реальным серийным убийством и каннибализмом — но юридической категорией, под которую его подвели, тоже стало оборотничество, потому что именно такое объяснение казалось современникам наиболее правдоподобным.

Не только волк: тигр, медведь, леопард

Стоит расширить и саму картину облика оборотня, поскольку западная традиция волка — лишь одна из многих региональных версий общечеловеческого мотива. В Индии и континентальной Юго-Восточной Азии доминирующим образом выступает не волк, а тигр: у народа нага северо-восточной Индии существует отдельный термин для человека в тигрином облике, а вера основана не столько на физическом превращении, сколько на представлении о животном-двойнике, которого человек во сне или трансе посылает действовать вместо себя. В североевропейской традиции параллель составляют воины-берсерки, чьё имя, по одной из версий, означает «медвежья рубаха», и родственные им воины в волчьих шкурах — оба типа связаны с ритуальным боевым трансом, а не с проклятием в привычном смысле.

Особенно показательна западноафриканская традиция, где место фольклорного мотива иногда занимает реальная задокументированная история: колониальные судебные архивы конца девятнадцатого — начала двадцатого века фиксируют деятельность так называемого леопардового общества в Сьерра-Леоне и Либерии — тайной организации, члены которой совершали убийства, имитируя нападение леопарда с помощью стальных когтей и ножей, веря, что ритуальное снадобье, приготовленное из останков жертвы, даёт сверхъестественную силу. Существовало и параллельное «крокодилье общество» со схожей логикой. Принципиальное отличие этой традиции от европейской: превращение здесь мыслится не как проклятие или болезнь, а как осознанно обретаемая через магическое знание и ритуал способность — источник силы и статуса, а не наказание за грех.

Один вопрос, три разных типа ответа

Если собрать все эти нити воедино, честный ответ на вопрос из заголовка окажется тройным. Оборотней в буквальном, сверхъестественном смысле — физически превращающихся людей — наука не подтверждает. Но за этим вопросом стоят как минимум три совершенно реальных явления: редкий, хорошо изученный психиатрический синдром, заставляющий человека искренне верить в собственное превращение; несколько заболеваний и биологических процессов, симптомы которых напоминали современникам звериные черты; и, наконец, судебная и культурная практика, использовавшая идею оборотничества как готовое объяснение для необъяснимого — будь то серийное убийство, вспышка эпидемии или просто нежелание властей и соседей искать причину происходящего рациональным путём. Оборотень как физическое существо, скорее всего, никогда не бродил по лесам Европы или Западной Африки. Но потребность объяснять непонятное через превращение человека в зверя оказалась настолько универсальной чертой человеческого мышления, что породила не один миф, а десятки параллельных, самостоятельно возникших традиций по всему свету.