Ванапаган — глупый чёрт эстонских сказок

Имя этого персонажа переводится дословно — «старый язычник». Не великан, не дух природы, не хозяин леса, а нехристь: слово «паган» пришло в эстонский от латинского слова «паганус», которым христиане называли некрещёных сельских жителей. Имя это само по себе приговор, и вынесен он поздно — гораздо позже, чем принято думать.

Слово, которому двести лет

Эстонский историк Антс Вийрес задался прямым вопросом — насколько стар ванапаган? — и ответил на него неожиданно для многих. Слово «паган» в значении «чёрт» появляется в печати лишь в тысяча восемьсот восемнадцатом году, а сложное имя «ванапаган» складывается на протяжении девятнадцатого века. До этого в разных приходах нечистую силу называли по-своему, разрозненно и несогласованно.

Решающую роль сыграли народные книжки — дешёвые лубочные издания, которые расходились по хуторам. Именно они свели местные названия к одному общему и закрепили его. Дальше вышло то, что редко попадает в поле зрения: печать стала влиять на устную традицию в обратную сторону. Крестьяне читали книжки и пересказывали прочитанное соседям как своё, деревенское.

Отсюда следует вещь, неудобная для любителей древности: перед нами не персонаж с тысячелетней родословной, а образ, чья нынешняя форма во многом обязана типографскому станку. Материал, из которого его слепили, действительно стар. Но слепили его недавно.

Великан, которого отделили от чёрта

В эстонских преданиях есть хийд — великан, обустроивший ландшафт. Он перебрасывал валуны через озёра, насыпал холмы горстями земли, прорывал русла рек. Такие исполины объясняют своим существованием странности местности: одинокий камень посреди равнины, неправильной формы холм, извилистое русло.

Соблазнительно сказать, что хийд — это одно, а ванапаган-чёрт — другое. Но так было не всегда. Фридрих Крейцвальд, составитель «Калевипоэга», ещё в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году отмечал, что эти имена употребляются как взаимозаменяемые: один и тот же рассказ о брошенном валуне мог приписываться и великану, и ванапагану, смотря кто рассказывает.

Разделил их всё тот же печатный станок. После выхода «Калевипоэга» и книг о Сууре Тылле великаны получили ясные героические биографии, а ванапагану досталась роль отрицательная. Две линии сошлись: типография и закрепила имя, и развела персонажей по разным полкам.

От прежнего величия у ванапагана осталась примета, по которой его узнают безошибочно: его постройки всегда остаются недостроенными. Начатая насыпь обрывается, мост не доведён до берега, камень брошен на полпути. Это отличает его от великана-творца самым существенным образом. Хийд делал ландшафт таким, каков он есть, и дело его завершено — вот холм, вот русло. Ванапаган оставляет после себя только следы неудачи.

Для фольклора это удобное объяснение. Любая странность местности, которая выглядит как брошенное на середине дело — груда валунов, обрывающаяся гряда, яма непонятного назначения, — получает виновника. Причём виновника, которому ничего не удалось. Пейзаж превращается в летопись чужих провалов, и это куда веселее, чем летопись чужих свершений.

Противник, а не двойник

Суур Тылль, великан острова Сааремаа, — не просто «другой персонаж, которого не надо путать». Он противник ванапагана, и противостояние это разработано подробно.

Ванапаган строит перемычку между Муху и Виртсу — Тылль мешает. Они меряются силой по всему острову, и предания об этом записаны в приходах Ансекюла, Кихелконна и Кярла. Кончается всё скверно: в решающей битве между Теериметса и Салме ванапаган бросает камень в спину, и герой гибнет. Удар сзади — характерная деталь, точно укладывающаяся в образ того, кто силой взять не может.

Разделение это держится не везде. На севере Эстонии то же противостояние пересказывают иначе, а в ряде мест мотивы двух персонажей перемешаны так, что не разобрать, где чей.

Дурак, которого можно обхитрить

Юло Валк, разбиравший проявления дьявола в эстонской народной религии по массиву примерно в тысячу семьсот преданий и рассказов очевидцев, показал главное: в записях девятнадцатого и двадцатого веков ванапаган — это чёрт. Мощный, но бестолковый; всякий раз проигрывающий человеку не в силе, а в сообразительности.

Постоянный его противник в сказках — Кавал-Антс, Хитрый Ганс, батрак без всякого имущества, кроме головы на плечах. Сюжеты однотипны: ванапаган затевает состязание, будучи уверен в победе, и остаётся в дураках. Немецкий систематизатор сказочных сюжетов Ханс-Йорг Утер отвёл таким историям целый раздел международного указателя — «Сказки о глупом людоеде». Простоватые великаны и глупые черти оказались там вместе, потому что по своей роли в сказке они неотличимы: оба сильнее человека и оба ему уступают.

Обманывают его обычно на уговоре. Ванапаган нанимает работника, или сам нанимается, или заключает сделку с условием — и проигрывает на толковании условий, а не в драке. Он понимает слова буквально, и этого достаточно, чтобы его разорить. Сила в таких сказках вообще ни при чём: состязание идёт по правилам, которые устанавливает человек, а ванапаган соглашается на них, потому что не видит подвоха.

Не все сюжеты бытовые. Есть один архаичный, который стоит особняком и записан в южноэстонском приходе Рыуге. Вот его содержание.

Ванапаган похитил у громовника Пикне его дудку и пустился бежать. Но бог грома настиг вора сразу же и отобрал пропажу — украденное пробыло у похитителя недолго.

Сюжет этот известен почти исключительно вокруг Балтийского моря — у германцев, саамов, прибалтийских финнов, балтов — и исследователи сопоставляют его с похищением молота Тора. Но в эстонском варианте крадут не оружие, а музыкальный инструмент, и разница тут существенная: у громовника отнимают не способность разить, а голос. Гром — это ведь и есть голос, и вор покушается именно на него.

Зачем крестьянину глупый дьявол

Превращение грозного религиозного символа в посмешище — не эстонская особенность, но здесь оно проведено на редкость последовательно. Валк, изучавший переход дьявола из богословия в фольклор в Эстонии девятнадцатого века, описывает это как встречное движение: церковь внушала страх перед сатаной как перед абсолютным злом, а устная традиция отвечала персонажем, которого можно обвести вокруг пальца на собственном поле.

Тут стоит задержаться. Смех над чёртом — не просто развлечение и не признак слабой веры. Это способ обжить то, что навязано извне на чужом языке и чужими словами. Проповедь шла сверху, от пастора, и объясняла крестьянину, что мир полон опасности, которой он не понимает. Сказка отвечала: опасность эта громадна, спору нет, но глупа, и уж с глупостью-то мы как-нибудь управимся.

Поэтому сказки о ванапагане и Кавал-Антсе — истории не столько о демоне, сколько о самом рассказчике. Эстонский крестьянин не воображал себя богатырём: богатырь у него был отдельно, на Сааремаа, и тот в итоге погиб от удара в спину. Себя он видел иначе — человеком, у которого против превосходящей силы есть только ум, терпение и умение дождаться, пока противник сам сделает глупость. Это не героическая позиция. Зато выигрышная.