Даждьбог: подлинный образ и современная «руна»

Даждьбог — одно из немногих восточнославянских божеств, чьё имя действительно зафиксировано в подлинных древнерусских письменных памятниках. Но тот графический символ, который сегодня называют «руной Даждьбога», к этим памятникам отношения не имеет вовсе.

Что говорят летопись и «Слово о полку Игореве»

Имя Даждьбога встречается прежде всего в двух ключевых источниках древнерусской культуры; ещё одно упоминание — вставка в Ипатьевской летописи под тысяча сто четырнадцатым годом, в переводе хроники Иоанна Малалы, где солнце названо Даждьбогом, сыном Сварога: «Солнце царь, сынъ Свароговъ, еже есть Дажьбогъ». Первое из них — «Повесть временных лет»: под девятьсот восьмидесятым годом она сообщает, что князь Владимир поставил на киевском холме идолов языческих богов — Перуна, Хорса, Даждьбога, Стрибога, Симаргла и Мокошь; идол Даждьбога, по предположению исследователей, был деревянным. Второе упоминание — в «Слове о полку Игореве», где русский народ назван «Дажьбожьим внуком» («погибашеть жизнь Даждьбожа внука»): автор использует этот образ, чтобы подчеркнуть родственное единство всех русичей и призвать князей прекратить междоусобицы перед лицом общей внешней угрозы.

Оба источника — древнейшие памятники древнерусской письменности, и это ядро достоверной фактологии о Даждьбоге, не подлежащее сомнению.

Спор о значении имени

Этимология имени Даждьбога хорошо изучена лингвистами, хотя единого мнения нет. Самая осторожная и общепринятая версия, восходящая к работам филолога Макса Фасмера, выводит имя из древнерусского повелительного наклонения «дажь» — «дай» — в сочетании с древним корнем, означающим «счастье, благосостояние, доля». Получается «дающий благосостояние», «податель благ». Существует и альтернативная версия исследователя Ватрослава Ягича, по которой теоним образовался из целого пожелания «дажь боже» — «дай, боже». Есть и более маргинальная гипотеза польского слависта Леонарда Мошинского, полагающего, что «Дажьбог» вообще не имя божества, а славянское приветственное восклицание, ошибочно принятое иностранными миссионерами за собственное имя.

Что касается самой функции Даждьбога — был ли он именно солнечным божеством или скорее общим подателем земных благ, — однозначного разделения в науке нет: по совокупности данных обе стороны, вероятно, представляют собой две грани одной и той же функции, дарующей жизнь через солнечный свет. Исследователи сравнительной мифологии Роман Якобсон и Владимир Топоров осторожно предполагали, что соседство имён Даждьбога и Стрибога в летописном перечне девятьсот восьмидесятого года может указывать на парное соотношение двух близких по смыслу божеств — «дающего» и «простирающего» блага. Стоит подчеркнуть: это именно гипотеза сравнительно-мифологической школы, а не установленный наукой факт.

Здесь уместна и осторожность в выборе источников. Борис Рыбаков посвятил Даждьбогу немало страниц в своих реконструкциях славянского языческого пантеона, но его построения относятся к числу спекулятивных и неоднократно подвергались критике за избыточные, не подкреплённые источниками интерпретации при общей скудости достоверных данных. Разумнее опираться на более осторожных лингвистов вроде Фасмера и на взвешенные обзорные работы специалистов по истории религии, чем на широкие мифологические реконструкции подобного рода.

Даждьбог в поздних отголосках народной культуры

Помимо двух ключевых письменных памятников, исследователи славянского язычества обращают внимание и на более поздние, косвенные следы почитания солярных божеств в восточнославянском фольклоре — солнечную символику в свадебной и календарной обрядности, орнаменты с изображением солнечного диска на прялках и наличниках изб, некоторые персонажи народных сказок и заговоров, связанные с солнцем и небесным светом. Стоит сразу оговориться: прямую, документально доказуемую связь этих поздних фольклорных мотивов именно с дохристианским культом Даждьбога установить крайне сложно — между летописным свидетельством десятого века и записями фольклористов девятнадцатого лежит почти тысячелетие, за которое народные представления многократно менялись, смешивались с христианством и утрачивали чёткую привязку к конкретным именам языческих богов. Разумнее говорить об общей, довольно расплывчатой преемственности солярной символики в народной культуре, чем настаивать на прямой линии, ведущей от идола на киевском холме к конкретным приметам и узорам девятнадцатого века.

Современная «руна» — не подлинный артефакт

Здесь начинается самая важная и наиболее разоблачительная часть истории. У восточных славян никогда не было собственной рунической письменности — это установленный консенсус исторической науки. Идея о том, что до принятия христианства у славян существовала система магических знаков, родственных скандинавским рунам, продвигается практически исключительно современным автором Антоном Платовым, в частности в книге «Руны славян и глаголица», написанной в соавторстве с Николаем Тарановым. Позиция Платова не принята научным сообществом: академическая наука не признаёт существования у славян рунической письменности.

Конкретно тот знак, который в неоязыческой литературе называют «руной Даждьбога», по начертанию полностью совпадает со знаком турисаз старшего германского футарка. В современных публикациях последователей Платова этот заимствованный германский символ трактуется как знак изобилия — образ неисчерпаемого потока даров из рога или котла. Это позднейшее, конца двадцатого века, заимствование существующего германского знака с новым названием и совершенно новой, никак исторически не подтверждённой трактовкой, а не археологически засвидетельствованный древнеславянский символ.

Почему князю Владимиру понадобился именно такой пантеон

Стоит вернуться к самому летописному свидетельству и присмотреться к нему внимательнее, потому что помещение идола Даждьбога на киевский холм в девятьсот восьмидесятом году не было случайным жестом. Незадолго до крещения Руси князь Владимир предпринял попытку реформировать языческий культ, собрав в одном святилище богов, почитаемых, судя по всему, разными группами населения и разными племенными традициями восточных славян, — Перуна как покровителя княжеской дружины, Даждьбога и Хорса, связанных с солнцем, Стрибога, Симаргла и Мокошь. Эта попытка создать единый государственный пантеон интересна сама по себе: она показывает Владимира не только как будущего крестителя Руси, но и прежде всего как политика, пытавшегося решить проблему религиозной разрозненности силами самого язычества, прежде чем обратиться к христианству как более радикальному решению той же задачи.

Даждьбог занимал в этом наспех собранном пантеоне заметное место — его имя стоит третьим в перечне летописи, сразу после Перуна и Хорса. Это косвенно подтверждает значимость его культа для современников Владимира, даже если сегодня учёные не могут с полной уверенностью восстановить все детали связанных с ним обрядов и представлений.

Итог

Даждьбог как божество — подлинная часть древнерусской культуры, засвидетельствованная и летописью, и «Словом о полку Игореве», хотя точная этимология его имени и его функция остаются предметом научной дискуссии. А вот «руна Даждьбога», которую сегодня можно встретить в неоязыческой литературе, — современное изобретение конца двадцатого века, заимствующее графику германского рунического знака турисаз и не имеющее никакого отношения к подлинному древнерусскому божеству, кроме позднейшего, придуманного названия.