Агуане — водные девы, которых опасались обидеть

Вечером муж вернулся домой навеселе и назвал жену козлоногой агуаной. Она исчезла, оставив его с детьми. Ни долгие странствия, ни отчаяние её не вернули — рассказывают, что он едва не сошёл с ума.

Муж произнёс как раз те слова, которых обещал никогда не говорить. Это предание из Калальцо записала собирательница фольклора Анджела Нардо Чибеле и опубликовала в 1886 году.

Агуане — женские существа из преданий Доломитовых Альп и соседних областей северо-востока Италии. Их помещали у источников, в пещерах и возле воды, рассказывали об их дарах, о браках с людьми и об опасности их проклятий. Но истории о грубости и насилии здесь устроены сложнее, чем один сюжет о водной деве, неизменно карающей виновного.

У источника можно встретить не только красавицу

Кристиан Шнеллер в книге 1867 года описывает существ, которых в Вальсугане звали энгване или эгване. Одни молодые и красивые, другие старые и морщинистые; живут в пещерах среди лесов, лугов и источников, показываются больше в утренних и вечерних сумерках. Им даже приписывали короля, которому они подчиняются.

Нардо Чибеле записала в Кадоре другие подробности. Там агуане обитали среди камышей и в пещерах Лаголе, а в Ауронцо про них говорили так: язычницы, козьи ноги, женщины, что закидывали детей на спину и спускались с горы стирать.

По общему преданию, лица у них были прекраснейшие, а груди длинные — их забрасывали за плечи, чтобы кормить младенцев в корзинах, привязанных к спине.

Привычная картинка девушки с рыбьим хвостом эти записи передаёт плохо. Необычность агуане устроена иначе, и телесная странность соседствует у них с обыкновенной повседневностью: перед нами матери, занятые детьми и работой.

Деталь, показывающая, насколько это было близко: в Небью старые семьи хранили деревянные фигурки с длинными грудями и козьими ногами, говоря, что это изображения агуане.

Разнились и названия. У Нардо Чибеле — ангуане, оане, лонгоне; у Шнеллера — ангане, энгване, эгване. Оба автора отмечают, что этих существ смешивали с ведьмами и «дикими женщинами», а в долине Примьеро словом «гуана» называли фею.

Оскорбление нарушает условие брака

Предупреждение у Шнеллера сформулировано прямо. Сначала он говорит, что эти существа благожелательны к людям, особенно к молодым, и их доброе пожелание сулит верную удачу. А потом добавляет:

«Но горе тому, кто их оскорбит. Их проклятия приносят несчастье».

Болезней, пожаров или утоплений он не перечисляет — обещано несчастье вообще. Зато соседство доброго пожелания и проклятия объясняет, почему агуане боялись обидеть: существо, способное подарить удачу, может обратить свою силу и против человека.

В истории из Калальцо последствие куда конкретнее. Красавица выходит замуж при условии, что муж никогда не назовёт её козлоногой агуаной. Супруги живут счастливо, рождаются дети. Потом муж приходит домой выпившим, роняет запретные слова — и жена исчезает.

Сказать «она рассердилась на грубость» тут недостаточно. Муж нарушил условие, на котором вообще стал возможен этот брак. Необычная внешность жены была известна заранее, и запрет не требовал подвига: достаточно было не превращать её отличие в унизительное прозвище.

Расплата здесь — потеря любимого человека. Ни гибели мужа, ни проклятия детей в этом варианте нет. Беда уже случилась: семья не восстанавливается, хотя раскаяние настоящее.

Мать исчезла, но дом не остался без заботы

После ухода агуаны рассказ мог бы и закончиться. Но Нардо Чибеле сохраняет подробность, которая меняет его настроение.

Несмотря на её исчезновение, дом, вещи и дети по-прежнему пребывают в безупречном порядке — будто за ними неотступно следит добрый гений, предусмотрительная и любящая забота.

Собирательница не описывает, как женщина по ночам входит в спальню или расчёсывает детям волосы. Показан результат незримого присутствия, а не визит.

Она ушла от мужа, но не перестала заботиться о доме и детях.

Гнев, выходит, направлен не на всех подряд. Нарушивший обещание больше не может увидеть жену; дети при этом не брошены. Агуана не превращается в чудовище оттого, что отказалась вернуться.

Чудесная прачка могла плохо стирать

В преданиях агуане много работают. Шнеллер пишет, что они прядут и моют пряжу, а подаренное ими не кончается: нить, пряжа и прочее служат без конца. Помощь тут вполне осязаемая — не отвлечённое благословение, а запас материала, который невозможно израсходовать.

У Нардо Чибеле репутация мастериц оказывается не такой устойчивой.

В Лагузине у них слава «искуснейших, знаменитых»: работали и вышивали даже ночью, и кто-то, по её словам, хранит вышитые ими платки. А вот в Кортине неудавшуюся стирку называли «стиркой агуане» — потому что они всё делают ночью, а разве так получится хорошо?

Собирательница сама отмечает: это противоречит их повсеместной славе хороших хозяек.

Противоречие не стоит сглаживать. Одни и те же существа служили и образцом мастерства, и удобным сравнением для плохой работы. Из насмешливой поговорки, впрочем, не следует, что всякая шутка о них навлекала месть: поговорка и рассказ о нарушенном брачном условии — разные свидетельства.

Праздничная повозка оказывается ловушкой

Дальше история принимает жестокий оборот.

Односельчане боятся необычных соседок, называют их дикими женщинами и решают от них избавиться. Печальное поручение берёт на себя крестьянин, слывущий колдуном: он зовёт агуане на сельский праздник и предлагает свою повозку.

Женщины надевают лучшие платья, берут детей, садятся на повозку, убранную листьями и цветами, и оглашают воздух серебристым смехом. На открытой равнине возница останавливает быков, поднимает волшебную палочку и произносит:

«Во имя Бога и Мадонны — повозка, колёса и всё пусть станет пагоньей».

И всё исчезает, обратившись в пагонью — гордовину, растение, которое Нардо Чибеле называет магическим по преимуществу: из него делают волшебные палочки.

Сочувствие собирательницы очевидно. Поручение крестьянина она называет печальным, заклинание — жестоким, а доверившихся женщин — бедняжками. Насилие здесь совершает человеческая община, и никакой мести со стороны сверхъестественных существ не следует.

Но в том же томе Нардо Чибеле публикует другой вариант — и роли в нём перевёрнуты.

Здесь агуане похищают вещи и детей, наводят морок, и население их ненавидит и боится. Житель Небью пробирается в их пещеры в Лаголе, пока хозяек нет, и вывозит присвоенное ими добро. Заметив это, разгневанные агуане выкрикивают ту же формулу — и повозка остаётся гружённой одной травой.

В одном варианте агуане становятся жертвами обмана. В другом опасаются уже их самих.

Это не две главы одной истории. Меняется распределение ролей: доверчивые жертвы превращаются в опасных похитительниц, а устроитель ловушки — в человека, возвращающего украденное. Повозка и превращение сохраняются, а основания сочувствовать — совсем другие.

Не каждый обидчик получает по заслугам

Ещё сильнее расходится с образом непобедимой мстительницы сказка Шнеллера «Женитьба на ведьме» — в итальянском подзаголовке прямо сказано: женитьба на агане.

Условие здесь другое: муж никогда не должен смотреть на жену при свечах. Он обещает, но однажды подносит свечу к спящей слишком близко. Капля растопленного воска падает ей на щёку, и она просыпается.

Наутро жена исчезает. У кровати остаются башмаки с железными подошвами и записка: «Иди, пока эти подошвы не сотрутся, — и всё равно меня не найдёшь».

Пока всё похоже на историю из Калальцо: обещание нарушено, близость утрачена, поиски безнадёжны. Но дальше сказка сворачивает в другую сторону.

Мужчина хитростью добывает у двух братьев плащ-невидимку и стул, переносящий куда угодно. Он находит жену в замке накануне её новой свадьбы, входит невидимым, бьёт метлой сначала привратника, потом её и жениха. Когда гости разбегаются, удерживает её за платье. Она говорит, что ничего не видит, но голос кажется ей голосом её законного мужа, — и просит прощения.

Кончается тем, что супруги живут в мире и согласии.

Это развязка конкретной сказки, а не наказание за насилие: нарушитель запрета добивается своего силой. Пересказывать такую запись как историю о том, что водные девы непременно карают жестоких мужчин, попросту неверно.

Уязвимость агуане видна и в другом месте сборника. Шнеллер называет Беатрика их заклятым врагом: пойманную деву он разрывает на куски, но над её жилищем власти не имеет. Защищает убежище, а не ответное нападение.

Поэтому две мысли приходится держать вместе. Предания действительно предупреждают о последствиях оскорбления агуаны — и те же собрания содержат истории, где она сама терпит насилие.

Иногда её зовёт не обида, а родной дом

Наконец, исчезновение жены не всегда означает наказание.

В коротком предании из Ронки возле Борго парень ездит в лес за дровами. Три прекрасные эгване садятся к нему на повозку. По совету старухи он произносит заклинание, чтобы самая красивая осталась на возу, — и младшая остаётся.

Они женятся, рождаются дети; жена описана как тихая и славная хозяйка. Спустя годы она слышит зов: «Иди, Тарандина, Тарандоне лежит на погребальных носилках!»

Шнеллер поясняет: умер её отец, и она должна вернуться в прежний дом. Женщина исчезает, и больше её не видят.

Человеческая попытка удержать необычную жену тут тоже есть — её удержали чарами. Но уход объясняется не ссорой: у неё осталась другая семья, другая история и обязательства, которых брак с человеком не отменил.

В Калальцо утрату вызывает слово, которым муж нарушил обещание. У Тарандины связь с прежним миром восстанавливает чужой голос. Она слышит своё имя и уходит туда, где умер её отец.