Имена ангелов смерти — Азраил, Самаэль, Яма и другие

Азраил — самое известное имя, которое сегодня связывают с ангелом смерти, но оно далеко не универсально. В Коране ангел, забирающий человеческую душу, вообще не назван по имени. В христианском каноне нет отдельного персонажа с такой должностью, а в еврейской традиции привычный Самаэль появляется в этой роли лишь на определённом этапе развития послебиблейской литературы.

Эта разница важнее самого перечня имён. Разные религии по-разному распределяют четыре функции, которые современный читатель склонен соединять в одном образе: прекратить земную жизнь, отделить душу от тела, сопроводить умершего и участвовать в его посмертной участи.

Где-то всё это поручается одному небесному служителю, где-то нескольким существам, а где-то смерть представлена не ангелом, а богом, демоном или судьёй мёртвых. Перечисление имён без учёта этих различий даёт ложные совпадения.

Две границы, которые стоит провести сразу

Под «ангелом смерти» дальше понимается не универсальный религиоведческий чин, существующий во всех религиях, а удобное название для существ, связанных с моментом смерти. В исламе, иудаизме и христианстве речь может идти об ангелах в собственном смысле; Яма в индуизме, Мара в буддизме и Аствихад в зороастрийской традиции принадлежат к другим категориям.

Вторая граница проходит между текстом и позднейшей традицией. Канонический или ранний текст часто описывает функцию, не называя исполнителя по имени, тогда как экзегеза, легенда или мистическая литература дают ему имя, внешность и подробную биографию.

Так возникла значительная часть привычного сегодня «списка ангелов смерти»: имя и образ нередко моложе самой религиозной идеи, которую они выражают.

Имя, которого нет в Коране

Коран говорит об ангеле смерти предельно функционально. В суре «Ас-Саджда» он назван Малак аль-маут — буквально «ангел смерти»: ему поручено принять человеческую душу, после чего человек возвращается к Богу. Собственного имени в кораническом тексте у него нет.

Имя Азраил, известное также в форме Израил, закрепляется в более поздней исламской религиозной литературе — у комментаторов Корана, авторов повествований о пророках и составителей ангелологических сочинений.

Власть его при этом не самостоятельна. Смерть остаётся следствием божественного решения, а ангел исполняет поручение: он не управляет смертностью людей от собственного имени и не устанавливает срок человеческой жизни.

Ангел смерти до Самаэля

В еврейской Библии нет постоянного персонажа, который носил бы собственное имя и занимался исключительно смертью людей. В разных эпизодах действуют ангел Господень, «губитель» или посланник, исполняющий смертельный приговор. Такая модель подчёркивает не личность исполнителя, а источник его полномочий.

В раввинистической литературе образ становится самостоятельнее. Появляется Малах ха-мавет — «ангел смерти», получающий поручение забрать душу. Вокруг него складываются рассказы о мече, о способности принимать разные обличья, о людях, пытавшихся отсрочить встречу.

Самаэль сближается с этим образом постепенно и никогда не совпадает с ним полностью: в разных текстах он выступает обвинителем, противником, разрушительным ангелом, князем демонических сил. Сводить еврейского ангела смерти целиком к Самаэлю было бы упрощением.

Показательно, что Азраил здесь не занимает того же места, что в исламе. Созвучные ангельские имена известны в позднеантичных и мистических источниках, но отождествление Азраила с главным ангелом смерти развивается прежде всего в исламской культурной среде.

Почему у христианского ангела смерти нет имени

Христианство унаследовало библейский язык об ангелах как исполнителях божественного суда, но Новый Завет не вводит постоянной должности с собственным именем. Поэтому популярное утверждение, будто христианского ангела смерти зовут Азраилом, Аваддоном или Михаилом, соединяет несколько разных традиций.

Аваддон — главный источник путаницы. В Откровении Иоанна он назван ангелом бездны; греческая форма имени, Аполлион, означает «губитель». В более ранних библейских текстах слово, стоящее за этим именем, связано с гибелью и областью мёртвых. Образ действительно связан с разрушением, но текст не назначает Аваддона служителем, который приходит за душой каждого умирающего.

С Михаилом произошла другая трансформация. В средневековой христианской культуре он получил роль проводника души и защитника человека при переходе в иной мир, а в искусстве изображался участником взвешивания душ. Это делает его фигурой посмертия, но не превращает в того, кто причиняет смерть.

Образ «ангела смерти» в христианской культуре оказался гораздо сильнее в литературе, живописи и фольклоре, чем в формальной системе имён. Отсюда и возможность безымянной крылатой фигуры с мечом или косой, не соответствующей ни одному конкретному персонажу Писания.

Кто именно что делает

Различия заметнее всего, если сопоставлять не внешность существ, а выполняемую ими работу.

Проводник души, исполнитель смерти, судья умерших и хранитель подземного мира выглядят похожими для внешнего наблюдателя, но внутри конкретной религиозной системы это разные должности. Совпадение имён в списке ничего не говорит о совпадении функций.

Яма: первый умерший, ставший царём мёртвых

Яма относится к гораздо более древнему пласту представлений о смерти. В ведийской традиции он связан не с образом палача, а с первым человеком, прошедшим путь смерти и тем самым открывшим дорогу в мир предков. В ранних гимнах он правит умершими, а его царство ещё не похоже на позднейший ад с системой наказаний.

Со временем образ меняется. В эпической и пуранической традиции Яма становится судьёй умерших и связывается с Дхармой — нравственным законом и воздаянием. Отсюда одно из его именований, Дхармараджа, «царь Дхармы».

Поздние тексты знают и посланников Ямы, доставляющих умерших к его суду. Структура внешне напоминает ангела смерти, но функции разделены: Яма правит и судит, служители приводят души, а сама смерть может олицетворяться отдельно.

Превращать Яму в «индуистского Азраила» означает переносить исламскую категорию туда, где система устроена иначе. Разница не в имени: у Азраила нет суда, у Ямы нет поручения забрать душу.

Яма и Мара: две стороны смерти

Буддизм заимствует фигуру Ямы из более широкой индийской религиозной среды, но переосмысляет её. Яма становится владыкой или судьёй существ, оказавшихся в адских мирах, и напоминает человеку о последствиях поступков. Высшим богом, распоряжающимся жизнью вне закона кармы, он не является.

Рядом существует совсем иной образ — Мара. Само его имя связано с семантикой смерти, а в буддийской литературе Мара олицетворяет силы, удерживающие человека в круговороте существования и мешающие освобождению. В схоластике выделяется даже «Мара смерти», но речь идёт о смерти как препятствии и свойстве обусловленного существования, а не о существе, приходящем за душой.

Получается характерное раздвоение. Яма помогает представить суд и последствия поступков, Мара выражает саму власть смертности и привязанности. Одного персонажа, совпадающего с западным «ангелом смерти», системе не требуется.

Аствихад: смерть как разрушение

Наиболее резкий контраст с авраамическими религиями даёт зороастрийский Аствихад. В авестийской и поздней среднеперсидской традиции это демон смерти, имя которого связывается с разрушением телесной структуры. Действует он на стороне сил, враждебных благому творению.

В поздних текстах Аствихад связывается со злым Ваем и лишением человека жизненного дыхания, ему приписывается участие в смерти первочеловека Гайомарта. Посредник смерти здесь уже не нейтральный исполнитель приказа, а часть космической борьбы между созидательным и разрушительным началами.

Разница показывает, насколько образ смерти зависит от общей картины мира. Если смерть мыслится как предел, установленный единым Богом, её исполнитель остаётся подчинённым посланником. Если космология строится вокруг противостояния добра и разрушения, сама сила смерти легко приобретает демонические черты.

Вопрос об ответственности, а не об имени

Перечень имён оказывается побочным результатом более важной работы. Каждая религия должна объяснить, кто встречает человека на границе жизни, кто имеет право её завершить и кому принадлежит последнее слово после смерти.

Одни традиции оставляют исполнителя безымянным, чтобы он не заслонял собой Бога. Ислам называет должность, но не личность. Иудаизм даёт имя поздно и неуверенно, перебирая кандидатов. Христианство распределяет функции между разными фигурами и ни одну не делает ответственной за саму смерть.

Имя появляется там, где невидимую границу нужно превратить в персонажа, с которым можно говорить языком повествования. Безымянная сила не спорит, не отвечает и не выслушивает просьб — а названный по имени ангел уже участвует в человеческом разговоре о смерти.

Поэтому вопрос «как зовут ангела смерти» почти никогда не бывает вопросом об имени. За ним стоит другой: остаётся ли смерть чьим-то решением — или она просто устройство мира, у которого нет адресата.