Эмпуса — демоница со ступнёй из навоза

«Есть ли у неё медная нога?» — спрашивает бог Дионис у перепуганного раба Ксанфия. «Да, клянусь Посейдоном, — отвечает тот, — а другая у неё из коровьего навоза!» Эта короткая, откровенно комическая перебранка из комедии Аристофана «Лягушки» — самое раннее и самое надёжное свидетельство об Эмпусе, существе, которое встречают по дороге в подземный мир Дионис и его слуга: чудовище то и дело меняет облик — то бык, то мул, то прекрасная женщина, то чёрная собака, а голова его пылает огнём. Уже здесь, за четыре с лишним века до рождения самого понятия «вампир», видна вся суть образа: пугающая изменчивость, комическая нелепость и одна несуразная нога, выдающая нечеловеческую природу.

Имя, которое греки сами не до конца понимали

Античная традиция объясняла имя Эмпусы просто: от греческих слов «один» и «нога» — «одноногая», отсылка к той самой хромой, составленной из разных материалов ступне. Объяснение удобное и логичное — но современная сравнительная лингвистика в него не верит. Нидерландский филолог Роберт Бикс в фундаментальном этимологическом словаре греческого языка указывает: характерное окончание имени типично для слов догреческого, субстратного происхождения, то есть заимствованных греками у более древнего, дошедшего лишь фрагментами населения региона. Иначе говоря, объяснение «одноногая» — по всей видимости, позднейшая народная этимология, которую сами греки придумали задним числом, пытаясь осмыслить непрозрачное, чужое по происхождению слово через похожие по звучанию корни собственного языка.

Служанка ночной богини

Связь Эмпусы с Гекатой — не позднейшая эзотерическая догадка, а устойчивый мотив, зафиксированный уже в классическую эпоху. У Аристофана в тех же «Лягушках» существо прямо называется формулой «Эмпуса Гекаты». Византийский энциклопедический словарь «Суда», составленный в десятом веке, определяет её ещё точнее: демонический призрак, посылаемый Гекатой и являющийся несчастным людям. Древние схолии к Аристофану идут дальше и фиксируют сразу два взгляда на её природу: по одной версии, Эмпуса — служанка или порождение Гекаты, исполняющее поручения богини ночи и перекрёстков; по другой — одна из её собственных пугающих ипостасей. Оба толкования засвидетельствованы в самой античности, и выбирать между ними не приходится — традиция сама держала оба варианта одновременно.

В «Лягушках» Аристофана обмен репликами передаёт весь юмор и ужас сцены разом: на вопрос о медной ноге раб подтверждает — да, а вторая нога у чудовища сделана из коровьего навоза.

Одна демоница или целый разряд

Слово «эмпуса» в источниках употребляется двояко: и как имя конкретного персонажа, встреченного Дионисом на пути в Аид, и, во множественном числе, как обозначение целого класса ночных демонов-фантомов, насылаемых Гекатой на одиноких путников. Это обычная логика греческой низшей демонологии: имя однажды описанного призрака со временем превращается в родовое название для всех похожих существ — точно так же, как имя Ламии, изначально царицы, проклятой за гибель собственных детей, стало нарицательным обозначением целого разряда демониц-детоубийц.

Одна и та же тревога под разными именами

Самый развёрнутый сюжет об Эмпусе оставил философ и писатель второго-третьего веков Флавий Филострат в жизнеописании Аполлония Тианского. Молодой красавец по имени Менипп из Ликии влюбляется в богатую и обходительную чужестранку — на деле не бывшую ни тем, ни другим. На свадебном пиру мудрец Аполлоний разоблачает иллюзию: серебряная утварь оказывается ненастоящей, слуги — призраками, а сама невеста, прижатая к стене, признаётся, что она эмпуса, откармливавшая юношу удовольствиями ради того, чтобы затем съесть его тело, поскольку питается именно молодой, чистой плотью. Показательная деталь: в том же эпизоде Филострат называет своё существо и ламией, явно давая понять, что перед читателем не строго разграниченные термины, а разные народные имена одного и того же типа явления. Уже сама античность, получается, не проводила чёткой границы между эмпусой, ламией и другой пугающей фигурой, мормо, которой пугали детей, — все три имени описывали родственных, во многом взаимозаменяемых ночных демонов.

Прогнать бранью

У этого страшного существа была и практическая, почти бытовая сторона: согласно древней схолии к Аристофану, путник, столкнувшийся с Эмпусой в безлюдном месте, мог отпугнуть её обычной бранью — грубым словесным оскорблением, без всякого ритуала или амулета. Деталь по-своему трогательная: демон, способный менять облик и пожирать людей, оказывается уязвим перед самой простой, доступной каждому формой сопротивления — грубой человеческой речью.

Вампир — слово из другой эпохи

Эмпусу нередко называют «древнегреческим вампиром», и в этом сравнении есть доля правды — но это анахронизм, упрощающий подлинный образ. У самой Эмпусы нет главного признака позднейшего европейского вампира — заражения через укус, при котором жертва сама превращается в подобное чудовище. Нет и мотива оживления мертвеца: Эмпуса — не восставший из могилы покойник, а демонический фантом, посылаемый богиней, существо изначально нечеловеческой природы. Мотив питания молодой, чистой кровью действительно роднит её с позднейшим образом кровопийцы, но происхождение, механика и логика существования у неё совершенно другие. Называть Эмпусу вампиром можно как образное сравнение для современного читателя, но не как точное определение, каким пользовались сами греки, — у них попросту не было такой категории.

Демон комедии, а не только ужаса

Пожалуй, самое интересное в истории Эмпусы — то, что первое и важнейшее её появление в литературе принадлежит не трагедии и не мрачному прозаическому трактату, а комедии. Аристофан использует существо ради смеха: трусость бога Диониса, нелепые детали облика демоницы, комический ужас раба — весь эпизод построен как пародия на страх перед потусторонним, а не как попытка напугать зрителя всерьёз. Это стоит помнить, читая позднейшие, куда более мрачные версии образа у Филострата: греческая традиция умела относиться к собственным демонам с иронией, не переставая при этом всерьёз в них верить.