Убор — как болгарское слово стало упырём

В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году два британских путешественника, Стэнислас Сент-Клер и Чарльз Брофи, прожившие несколько лет в Болгарии на консульской службе, издали в Лондоне книгу заметок о стране — и оставили в ней короткую этнографическую ремарку, которой было суждено прожить долгую и запутанную жизнь. По их наблюдению, «чистые» болгары называли ожившего мертвеца исконным славянским словом «упир», тогда как гагаузы — смешанное болгаро-тюркское население — использовали для того же существа другое имя, тюркское по происхождению: «обур». Полтора века спустя это слово, пройдя через десятки англоязычных пересказов и добравшись наконец до русскоязычных сайтов о мифологии, превратилось в «Убор» — и вот перед нами тема для отдельной статьи, хотя сама история слова интереснее, чем кажется на первый взгляд.

Честно о происхождении темы

Стоит сразу сказать прямо: «Убор» в этом написании не встречается ни в одном болгарском этнографическом труде — ни в исследованиях девятнадцатого века, ни в современной науке. Это не выдумка с нуля, а искажённая транслитерация подлинного диалектного слова «обур», которое само по себе — не главный, а один из периферийных терминов болгарской демонологии, зафиксированный у сравнительно узкой этнической группы. Основным словом для подобного существа в болгарской традиции остаётся «върколак» — прямой родственник сербского вукодлака и общеславянского волкодлака — либо «въпир», того же корня, что и восточнославянский упырь. Разбираться в теме честнее всего, взяв слово «убор»/«обур» отправной точкой для рассказа о куда более широкой и хорошо документированной болгарской вере в оживших мертвецов.

Мешок без костей

Главное, что отличает болгарское представление о вампире от привычного по массовой культуре образа, — его телесность в буквальном, даже физиологическом смысле. Болгарский этнограф Димитър Маринов, основатель и первый директор Софийского этнографического музея, в фундаментальном труде о народной вере болгар, изданном в тысяча девятьсот четырнадцатом году, подробно описал стадии этого превращения. Выходить из могилы существо начинает, по записи Сент-Клера и Брофи, на девятый день после погребения — и первое время не имеет ни костей, ни определённой формы: это бесформенная, студенистая масса, которую народные рассказы сравнивают с раздутым бурдюком или волынкой, а в английской книге — с тенью на стене и снопом искр, какие высекает огниво. Лишь позже, если существо не уничтожено, оно постепенно обрастает подобием тела.

Отдельно Маринов зафиксировал финальную, самую опасную стадию этого превращения — «плътеник», от болгарского слова «плът», плоть. Такое существо полностью обрастает кожей и наполняется кровью, но вместо костей у него хрящи; внешне оно уже совершенно неотличимо от живого человека и способно, по поверью, переселиться в другую деревню, жениться и завести детей, оставаясь при этом нераспознанным упырём до конца своих дней. Это одна из самых мрачных и по-настоящему тревожных деталей болгарской демонологии — угроза не в чудовище, а в соседе, которого невозможно отличить от живого.

По записи Димитра Маринова, ожившего мертвеца в первые недели после смерти народная молва описывала как бесформенную кровяную массу без костей — лишь со временем, если его не остановить, существо обретает подобие человеческого тела.

Ребёнок, рождённый не в срок

Ещё один хорошо задокументированный у Маринова термин — «устрел», обозначающий особую, узко очерченную категорию нежити: дух ребёнка, зачатого и рождённого в субботу и умершего некрещёным. По записи в сборнике народного творчества, изданном ещё в тысяча восемьсот девяносто первом году, такое существо прорывает могилу уже на девятый день после смерти и первое время выглядит как гладкая, раздутая, лишённая шеи оболочка — сравнение с волынкой встречается и здесь. Со временем устрел принимает облик летучей мыши или совы и нападает на домашний скот, высасывая кровь у коров и овец, а по прошествии полугода способен обрести человеческий облик и, по некоторым записям, даже породить собственного вампира.

Причины, по которым обычный покойник превращался в упыря, в болгарской традиции были довольно разнообразны: смерть без крещения, насильственная или неестественная гибель, нарушение похоронного обряда, дурная репутация при жизни. Отдельно зафиксирован и хорошо знакомый по другим славянским традициям мотив — если через тело покойника до погребения перепрыгивало животное, чаще всего кошка, это считалось верным признаком будущего оживления.

Кол, боярышник и святая вода

Средства защиты от подобной нежити в болгарской деревне были практическими, а не таинственными. Деревянный, чаще осиновый кол, вбитый в грудь или в область сердца, оставался главным способом окончательно обезвредить упыря — эта практика зафиксирована и в этнографических записях, и, как будет сказано ниже, в реальных археологических находках. Наряду с осиной защитным растением у южных славян в целом и у болгар в частности считался боярышник — «глог»: из его древесины делали колья и обереги. Дополняли арсенал деревенской защиты кропление могилы святой водой, чеснок и освящённый хлеб.

Существовала в болгарской традиции и своя фигура профессионального специалиста по нежити — «вампирджия», иногда называемый «джаджия», словом, восходящим, по-видимому, к арабо-тюркскому корню, обозначающему духа или джинна. Считалось, что такой человек обладает врождённой способностью видеть упырей — например, если он сам родился в сорочке или на свет появился в субботу, — и умеет изгонять нежить, заманивая её в сосуд с помощью иконы. По описанию тысяча восемьсот шестьдесят девятого года, в бутылку клали любимую пищу самого упыря, затыкали её пробкой с вложенным обломком иконы и бросали в огонь. Показательна и оговорка тех же авторов: их болгарский упырь вовсе не рвётся к человеческой крови и пьёт её лишь тогда, когда исчерпана грубая пища, — прямая противоположность привычному образу. Впрочем, подробности этого обряда дошли до нас в основном через сравнительно поздние пересказы, а не через прямую полевую запись, поэтому к деталям ритуала стоит относиться скорее как к устойчивой легенде о самой профессии, чем как к точно зафиксированному этнографическому факту.

Почему в Болгарии не было своего Арнольда Паоле

Европейскую вампирскую истерию восемнадцатого века запустили не болгарские, а сербские события: в двадцатых-тридцатых годах того столетия жители сёл Кисилево и Медведжа обвинили в вампиризме умерших односельчан Петара Благоевича и Арнольда Паоле, а австрийская военная администрация, управлявшая тогда этой частью Сербии, составила официальный медицинский протокол об эксгумации — документ, взбудораживший всю просвещённую Европу, от богословов до Вольтера. У Болгарии, остававшейся в ту эпоху частью Османской империи, подобной бюрократической машины попросту не существовало, и задокументированной по всем правилам «вампирской паники» сербского образца здесь не случилось. Это не значит, что болгарская деревня не боролась с упырями на практике: обычай эксгумации и протыкания колом подозрительных покойников сохранялся в некоторых болгарских сёлах, по свидетельствам путешественников и этнографов, вплоть до недавнего времени — но это была рутинная, растянутая на века местная традиция, а не единовременная громкая история с официальными протоколами.

Пиратский скелет из Созополя

Именно эта долгая традиция протыкания колом неожиданно вышла на первые полосы мировых новостей летом две тысячи двенадцатого года, когда археологи в причерноморском городе Созополе, при раскопках у монастыря Святого Николая, обнаружили два средневековых скелета с металлическими штырями, вбитыми в грудную клетку. Директор Национального исторического музея Болгарии Божидар Димитров охотно назвал находки доказательством веры в вампиров, чем вызвал огромный медийный интерес, включая внимание крупнейших зарубежных изданий. Позже выяснилось, что мужской скелет предположительно принадлежал местному пирату и градоначальнику по имени Кривич, жившему в четырнадцатом веке, — то есть протыкание, судя по всему, было посмертным наказанием человеку с дурной репутацией, что полностью укладывается в описанную выше народную логику причин вампиризма. Сама практика подобных погребений в Болгарии задокументирована на материале более сотни находок по всей стране — цифру называл и сам Димитров, — и в этом смысле Созопольская находка вполне реальна и интересна. Археолог Николай Овчаров тогда же заметил, что сенсационного в ней нет ничего: обряд против превращения покойника в упыря практиковался вплоть до начала двадцатого века, а похожие погребения с железом в груди находили в селе Дебелт ещё в середине двухтысячных. Однако поданная прессе как «доказательство существования вампиров» находка была скорее удачным медийным ходом директора музея, чем сенсационным научным открытием, — перед нами подлинный археологический памятник народного обряда, а не подтверждение сверхъестественного.

Слово длиной в полтора века

История убора-обура хороша именно тем, что показывает, как работает передача знания через границы языков и десятилетий: короткая этнографическая заметка двух британских путешественников девятнадцатого века, зафиксировавших редкое диалектное слово одной этнической группы, была подхвачена вампирологами двадцатого века, растиражирована англоязычными энциклопедиями мифических существ и в итоге долетела до русского читателя в форме, которую сами болгарские этнографы никогда не использовали. За условным именем «убор» скрывается не отдельное, экзотическое чудовище, а хорошо изученный болгарский упырь во всём разнообразии его форм — от бесформенного кровяного мешка первых недель до неотличимого от соседа плътеника, доживающего рядом с ничего не подозревающими людьми.