Стуканцы — духи корнуэльских рудников

Корнуэльский шахтёр девятнадцатого века редко сомневался, что стук в глубине выработки — не эхо его собственной кирки. Собиратель фольклора Роберт Хант писал прямо: горняки не раз всерьёз уверяли его, что слышали, как духи работают в дальних участках жилы, в точности повторяя удары кайла или кувалды. Показательная деталь, которую легко упустить в пересказах: стуканцы, по общему убеждению, трудились только над жилами, действительно богатыми рудой. Звук в шахте — оседание породы, скрип креплений, отголоски инструментов из соседней выработки — превращался под землёй, где не видно ни зги, в голос невидимого помощника или врага, и от того, как вести себя с этим голосом, зависело благополучие всей смены.

Голос из-под земли, полезный только трудолюбивым

Главная практическая функция стуканцев в записях Ханта — не пугать, а подсказывать. Духи, по его словам, нередко по-доброму указывали доверчивому шахтёру, где брать выгодный участок для разработки, — то есть попросту наводили на богатую жилу. Это не благотворительность в чистом виде: свидетельства подчёркивают, что стук раздавался прежде всего там, где руды было действительно много, а бездельника или грубияна духи скорее наказывали, чем баловали подсказками. Разграничение простое и по-крестьянски практичное: усердному и почтительному — помощь, наглому и неблагодарному — беда.

Забытый кусок пирога и обвалившийся штрек

Другой корнуэльский собиратель, Уильям Ботрелл, оставил куда более развёрнутую и живую историю о цене неуважения. Согласно его записи, рудокоп по имени Том Треворроу спустился работать в шахту Баллоуол и не оставил стуканцам, которых там называли буккас, положенной доли собственного фуггана — плотной корнуэльской выпечки, традиционного шахтёрского обеда. Невидимые духи будто бы пропели ему укоризненную рифмованную присказку, требуя оставить свою долю, а после отказа предрекли неудачу. В тот же день штрек, где работал Том, обвалился: он едва спасся, потерял добытую руду и вскоре вовсе бросил работу в этой шахте. Другие горняки в кузнице потом укоряли его словами, которые сам Ботрелл приводит почти дословно: раз таков давний обычай, стоило бы оставить кусок хлеба на удачу. Перед нами не абстрактное суеверие, а зафиксированная бытовая практика: подношение стуканцам считалось таким же естественным жестом, как проверка креплений перед спуском.

Другие шахтёры, узнав о случившемся с Томом Треворроу, сказали ему без всякого удивления: раз таков давний обычай, стоило бы оставить кусок хлеба на земле на удачу.

Стоит уточнить источниковедческую тонкость: сам обычай подношения пищи в подробностях зафиксирован именно у Ботрелла в тысяча восемьсот семьдесят третьем году, тогда как более ранний свод Ханта тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, при всей своей подробности в описании стука и помощи с жилами, этой детали не содержит вовсе. Популярные пересказы нередко сливают оба источника в один, приписывая Ханту то, чего в его тексте попросту нет, — а между тем разница дат и авторов здесь не техническая мелочь, а граница между двумя разными этнографическими записями.

Евреи, распявшие Христа, — легенда, а не наблюдение

Происхождение стуканцев корнуэльская традиция объясняла по-разному, и один из вариантов заслуживает отдельного, деликатного разбора. Хант приводит версию, что стуканцы — духи древних евреев, сосланных римскими императорами работать в рудниках в наказание за распятие Христа, — и подкрепляет её ссылкой на местную топонимику: «еврейские дома», старые плавильни, город с говорящим названием, до сих пор напоминающим об этом предании. Стоит, однако, заметить важную деталь: саму эту легенду Хант приводит не как собственную полевую запись со слов шахтёров, а цитируя роман современного ему писателя Чарльза Кингсли, — то есть перед нами литературно опосредованная фиксация бытовавшего в народе антисемитского мотива, а не прямое свидетельство очевидца. При этом исторический факт, на который опирается сама легенда, вполне реален: средневековые еврейские общины действительно арендовали оловянные рудники Корнуолла и Девона по королевским грамотам, — но связь этого факта с призрачными шахтными духами целиком принадлежит области народной этимологии, а не документированной истории.

Другие версии происхождения — духи умерших рудокопов прежних поколений, родственники более широкого корнуэльского племени маленького народца — засвидетельствованы увереннее и без подобных сомнительных исторических примесей: у Ботрелла стуканцы, буккас и спригганы упоминаются почти как синонимы, обитатели одной и той же местности, а не строго разграниченные виды.

Немецкий сосед со схожим ремеслом, но иным нравом

Ещё в девятнадцатом веке сам Хант отметил показательную параллель и не менее показательное различие: корнуэльский стуканец, по его наблюдению, не тождественен германскому «кобалю» — духу немецких рудников. Оба вида существ роднит одно занятие — тяга к подземным выработкам и способность указывать на богатую жилу, — но характер у них принципиально разный: корнуэльский дух в большинстве свидетельств добродушен и охотно помогает усердному труженику, тогда как немецкий постоянно зловреден. Обе традиции развивались независимо друг от друга на протяжении веков, и сходство между ними — не случай заимствования, а естественный результат того, что шахтёры разных стран веками искали объяснение одним и тем же подземным звукам.

Через океан вместе с корнуэльской диаспорой

Когда во второй половине девятнадцатого века корнуэльская оловянная и медная промышленность пришла в упадок, тысячи местных горняков отправились искать заработок в шахтёрских регионах Северной Америки — сперва в угольные разработки Пенсильвании, затем, с золотой и серебряной лихорадками, в Калифорнию, Неваду и Колорадо. Вместе с профессиональными навыками переселенцы принесли и привычный образ подземного духа, получивший в Новом Свете собственное, чуть изменённое имя — «томминокер». Самая ранняя из известных письменных фиксаций этого американского слова относится к тысяча восемьсот девяносто пятому году и встречается в колорадской газете — деталь, показывающая, как быстро прижилось заимствованное поверье на новой почве.

Показательно, что за океаном образ пережил заметную трансформацию. Историк фольклора Рональд Джеймс, специально изучавший судьбу иммигрантского поверья в шахтах американского Запада, отмечает: в Соединённых Штатах томминокер перестал быть исключительно корнуэльским культурным маркером и стал общим достоянием горняков самого разного происхождения, а вот легенда о евреях-рудокопах, объяснявшая происхождение духов в Корнуолле, попросту не пережила переезда — в Новом Свете не было той многовековой местной истории, к которой эта легенда была привязана дома.

От доброго помощника к персонажу хоррора

Последний поворот в судьбе образа случился уже в литературе двадцатого века: писатель Стивен Кинг позаимствовал само название для романа тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года, полностью переосмыслив фольклорный сюжет в духе научной фантастики — вместо духов-помощников горняков читателя ждёт закопанный в лесу инопланетный корабль, подчиняющий себе жителей маленького городка. От подлинного корнуэльского поверья в этой книге осталось, по сути, одно заглавие, но сам факт подобного заимствования показывает, насколько прочно слово «стуканец» закрепилось в англоязычной культуре как обозначение чего-то тревожного, доносящегося из-под земли.

Дух, чья репутация зависела от слушателя

История стуканцев хорошо показывает: один и тот же подземный стук может означать спасение или гибель — в зависимости от того, кто его слышит и как себя ведёт. Усердному, уважительному шахтёру духи подсказывали богатую жилу; скупому и высокомерному — обрушивали кровлю прямо над головой. Показательно и то, как по-разному сложилась судьба этого поверья по разные стороны океана: в Корнуолле оно обросло мрачной исторической легендой о невольниках-рудокопах, а в Америке, оторвавшись от этой легенды, превратилось в общий, наднациональный символ шахтёрской удачи и опасности одновременно. Стуканцы остаются, пожалуй, одним из немногих фольклорных существ, чья двойственность объясняется не капризом самого духа, а исключительно трудовой этикой того, кто спускается к нему под землю.