Гадальные книги и гадалки старой России

Пока в деревне девушки гадали на воске и подблюдных песнях, в городе тот же вопрос о будущем решался иначе — через печатную книгу или платную услугу. Городская гадальная культура восемнадцатого-девятнадцатого веков была не менее азартной, чем деревенская, но устроена совсем по-другому: это был рынок, а не устный обряд.

Городской оракул: другой тип гадания

Печатный «оракул» отличался от деревенского гадания в самой своей природе. Обряд на святках был устным, коллективным и бесплатным — девичий круг гадал сам себе, без посредника. Городская гадальная книга, напротив, была товаром: её покупали, читали в одиночку или в кругу семьи, и отвечала она не голосом судьбы, а заранее напечатанным текстом. Среди таких изданий был, например, «Древний астролог», вышедший в Москве в 1814 году, — но здесь речь не об отдельных изданиях, а о самом феномене рынка, который их породил.

Мода на оракулы: от французского салона до лубка

Увлечение гадальными книгами и картами пришло в Россию как часть более широкой французской моды на салонные развлечения, распространившейся при дворе Екатерины Второй. Дворянская культура восемнадцатого века охотно перенимала французские образцы гадательных альманахов и оракулов — сначала как переводную новинку для узкого круга, затем, по мере распространения грамотности, мода спустилась в более широкие городские и полугородские слои через дешёвые лубочные переиздания.

Кто печатал и кто покупал

Исследователь истории чтения Абрам Рейтблат показывает: к середине девятнадцатого века круг читателей лубочной литературы в России стремительно расширился за счёт мещан, мелкого чиновничества и грамотных крестьян — именно на этого нового читателя и была рассчитана дешёвая печатная гадательная книга. Распространяли такие издания в первую очередь офени — бродячие торговцы-коробейники, разносившие лубочный товар по городам и сёлам; исследователь городской праздничной культуры Анна Некрылова прослеживает, как через эту торговую сеть городская печатная продукция проникала в самую что ни на есть деревенскую среду, размывая границу между двумя гадательными культурами. Показательный пример коммерческой природы жанра — судьба имени «Мартын Задека»: под этой вымышленной фигурой в России издавался популярный переводной оракул, и о её фиктивности прямо писал Александр Пушкин в примечании к «Евгению Онегину», ссылаясь на современника, критика Бориса Фёдорова. Издатели охотно печатали гадательные книги под именем несуществующего мудреца — оно продавало тираж лучше, чем честное указание настоящего переводчика или составителя.

Профессиональная гадалка против деревенской колдуньи

Городская гадалка тоже была фигурой рынка, а не общины. В деревне за колдуньей или знахаркой стояла многолетняя устная репутация внутри одной и той же социальной группы, где все друг друга знали; в городе платная гадалка предлагала разовую услугу незнакомому клиенту за деньги. Клиентками чаще всего выступали дворянки и мещанки, искавшие в первую очередь ответа на вопросы о браке, деньгах и разлуке. Общество восемнадцатого-девятнадцатого веков относилось к такой услуге двойственно — как к модному салонному развлечению и одновременно как к сомнительному промыслу на грани обмана; платное гадание в городе воспринималось властями в общем ряду уличных и ярмарочных занятий, подлежавших полицейскому надзору наравне с прочими незарегистрированными промыслами.

Гадание в зеркале литературы

Самый надёжно документированный литературный след этой культуры — эпизод из пятой главы «Евгения Онегина», где Татьяна после святочного гадания и страшного сна ищет толкование в такой печатной книге — «оракул Мартына Задеки». Пушкинское примечание об этом издании и о вымышленности имени его автора — не литературный вымысел, а прямое свидетельство современника о том, насколько привычной бытовой деталью петербургского и усадебного обихода был печатный гадательный оракул к началу девятнадцатого века.

Два мира или один

Формально городская книжная и деревенская устная гадательные культуры были разными мирами — одна печатная и платная, другая устная и общинная. На практике же граница между ними была проницаемой: те же офени, что торговали лубочными картинками и азбуками, разносили и гадальные книги вплоть до самых глухих деревень, а печатный текст постепенно смешивался с устным обычаем. К концу девятнадцатого века оба мира — деревенское гадание и городской оракул — существовали не изолированно, а бок о бок, питая друг друга.