Агиски — водяные лошади ирландских озёр

В ирландском предании водяной конь может несколько лет работать на человека — и всё это время оставаться его будущим убийцей.

Агиски, или агишки, — водяные лошади ирландских озёр. Они выходят на сушу и выглядят отличной добычей для того, кто умеет обращаться с лошадьми. Связь с водой при этом оказывается сильнее и узды, и многолетней привычки к хозяину.

Жеребец, которого приручили до первого взгляда на озеро

В 1884 году геолог Джордж Генри Кинахан опубликовал в «Фольклорном журнале» короткую заметку о водяном коне. Среди записанных им историй — рассказ о юноше из семьи Конили, жившем возле озера Леттеркраффро в Коннемаре.

Однажды утром юноша заметил на прибрежном лугу великолепного молодого жеребца. Он сумел зайти между животным и водой, набросил ему на голову ткань, надел недоуздок и увёл домой.

Дальше начинается то, ради чего эту историю стоит помнить. Конь остался у нового хозяина и, по словам Кинахана, годами на него работал.

Хозяин решил, что животное приручено окончательно. Но однажды позволил ему увидеть озеро — и конь молнией бросился в воду, унёс всадника и разорвал его на куски. Больше водяного коня не видели.

Приручение, выходит, удаётся. Не удаётся сделать его окончательным.

Рассказ страшен не развязкой, а тем, что ей предшествует. Между поимкой и гибелью лежат годы совместной работы — достаточно, чтобы перестать ждать подвоха. Хозяина губит не неосторожность, а убеждение, что долгое послушание означает перемену природы.

То же условие у Уильяма Батлера Йейтса: взнузданные водяные кони становятся прекрасными лошадьми, «если только сумеешь держать их подальше от вида воды». Узда удерживает коня, но не отменяет его принадлежности озеру.

Название, за которым стоят конкретные озёра

В англоязычных записях встречаются формы aughisky, augh-iska, augh-ishka. Это не имя одного чудовища, а обозначение существа, рассказы о котором привязывались к разным водоёмам.

Кинахан начинает прямо: в Манстере и Коннахте почти в каждом озере есть свой агиски. Дальше он называет конкретные озёра и берега — до места встречи можно дойти по знакомой дороге.

Не было ясности и в том, к какому разряду существ его относить. Перечислив ирландских чудовищ, включая водяного коня, Йейтс признаётся:

«Но животные ли это, феи или духи — я не знаю».

Составитель оставляет вопрос открытым: названия известны, рассказы есть, а провести между их героями строгие границы трудно.

По той же причине бессмысленно искать у агиски единственный обязательный портрет. В истории Конили запоминается великолепный жеребец — но не масть, не устройство копыт и не зубы. Чудовищная природа раскрывается в поступке, а не в описании внешности.

Такой способ изображения и делает встречу тревожной. Ужасное не противопоставлено обычному облику животного, оно прячется внутри него. Человек верно оценивает красоту и силу коня и ошибается в единственном, что имеет значение: кому этот конь принадлежит.

На берегу он опасен не только для всадников

Не всякий рассказ начинается с попытки оседлать чужую лошадь.

По записи Кинахана, агиски озера Лох-Маск выходил на берег и пожирал стельный скот и беременных женщин. Кончилось тем, что с ним справился монах, — причём рассказчики относили это событие примерно на двадцать лет назад.

Развязка здесь другая, чем у Конили: там человек ненадолго подчинил опасное существо и погиб, здесь от чудовища избавили целую местность. Подробностей, впрочем, не сохранилось — ни имени монаха, ни хода схватки.

Важнее другое: происшествие помещено в недавнее прошлое. Это не подвиг героя незапамятных времён, а событие, которое будто бы ещё помнят соседи.

На озере Лох-Трей в Коннемаре говорили об агиски, который избивал прохожих. Один из собеседников Кинахана рассказал, как остановился посмотреть на кобылу с красивым жеребёнком и едва не погиб от её нападения. Начал он так:

«Я ни капли не выпил, ваша честь, но я увидел кобылу с чудесным жеребёнком, остановился на неё посмотреть, а она набросилась на меня и чуть не убила».

Здесь сохранилось не только описание чудовища, но и усилие человека, которому важно, чтобы ему поверили. Он заранее отвечает на возражение, которого ждёт.

Получается несколько разных опасностей вместо одного сценария. Водяной конь уносит в глубину, нападает на суше, уничтожает скот. Садиться верхом для встречи с ним не обязательно — иногда достаточно задержаться рядом на берегу.

Ноябрь относится к пуке, а не к водяному коню

Утверждение, будто агиски выходят из воды только в ноябре, встречается в справках довольно часто. Текст Йейтса, откуда оно, судя по всему, пошло, говорит обратное.

Ноябрь там действительно есть. Йейтс приводит сообщение Дугласа Хайда о рукописной повести: из холма в Лейнстере до середины туловища высовывался лоснящийся страшный конь, который около Ноябрьского дня говорил человеческим голосом и отвечал, что случится с вопрошающим до следующего ноября. Хайд сопоставлял его с пукой.

Йейтс возражает: а может, это был водяной конь? И тут же снимает собственное возражение.

«Впрочем, то, что это ноябрьский дух, говорит в пользу пуки, ибо Ноябрьский день посвящён пуке».

То есть ноябрь у Йейтса — признак, по которому пуку отличают от агиски. Собственное его описание водяных коней никакой сезонности не содержит вовсе: они выходили галопировать по пескам и полям, без указания месяца.

Правило «только в ноябре» переворачивает аргумент на противоположный.

Сюжету о коне Конили календарное условие и не нужно. Там названо время суток — раннее утро, — но не месяц. История держится на другом: человеку удаётся закрыть животному путь к воде, и он напрасно считает, что связь с озером на этом кончилась.

Расхождение меняет образ целиком. Конь с известным временем выхода — существо с понятными повадками, к встрече с которым можно подготовиться. В ирландских записях неопределённости гораздо больше.

Родство с кельпи не делает названия взаимозаменяемыми

Заметка Кинахана открывается сравнением: ирландский агиски кажется ему очень похожим на шотландского кельпи. Сходство замечено не современными составителями бестиариев, а собирателем девятнадцатого века.

Но в шотландских собраниях границы проведены строже. Джон Грегорсон Кэмпбелл прямо спорит с таким отождествлением: некоторые авторы говорят так, будто водяной конь и кельпи — одно, «но это отчётливо разные животные».

Кэмпбелл идёт и дальше: по его словам, кельпи, раздувающий потоки и пожирающий женщин и детей, вообще не имеет соответствия в гэльском суеверии.

Здесь видна проблема коротких справок. Одно название легко становится подписью под всеми похожими сюжетами, и тогда яркая шотландская подробность начинает выглядеть обязательным свойством ирландского агиски.

Липкая спина и песок в волосах

Шотландские параллели стоит привести — но именно как параллели.

У Кэмпбелла есть рассказ о детях, которые в воскресенье поймали у озера коня и стали на него садиться. Спина животного удлинялась, вмещая всё новых седоков. Один мальчик, у которого в кармане была Библия, лишь коснулся коня пальцем — и не смог оторваться; спасся, отрезав палец. Остальных девятерых конь унёс в озеро, и наутро на берег вынесло печень одного из них.

Сам Кэмпбелл называет эту историю благочестивой выдумкой — чтобы дети не бродили по глухим местам в воскресенье.

Другая история начинается не с лошади. Девушка пасёт скот, к ней подходит молодой человек, кладёт голову ей на колени и засыпает. Потягиваясь, он открывает копыта вместо ступней; в других вариантах его выдают водоросли или песок в волосах. Девушка осторожно перекладывает его голову на землю, вырезает ножницами кусок своей одежды из-под неё и убегает.

В обоих случаях ловушкой становится самое обычное действие: погладить лошадь, позволить человеку отдохнуть рядом. И спасение в обоих случаях одинаковое — отделить от себя прилипшую часть.

Способы удержания при этом разные. В ирландском рассказе хозяина губит возвращение коня к озеру; в шотландском тело животного буквально не отпускает. Один страх получает две формы — долгую обманчивую близость и мгновенную невозможность уйти.

Чудовище, которое оказалось соседской кобылой

Заметка Кинахана ценна не только перечнем нападений. В ней слышен разговор с людьми, для которых агиски — обитатель соседнего озера, а не персонаж старой книги.

Сам Кинахан тоже кое-что видел. В ветреные лунные ночи на озере ему случалось наблюдать нечто, метавшееся по поверхности воды. Объяснял он это столкновением порывов ветра у холма: волны в такие ночи выглядят настолько странно, что неудивительно, когда их принимают за сверхъестественное.

Растягивать это объяснение на весь образ не стоит. Необычная волна объясняет один зрительный эпизод — но не историю о многолетней работе коня и не предание о победе монаха.

Есть у Кинахана и совсем другая история. Некий Том поплыл в сумерках на остров озера Инвер перевернуть солод, увидел идущего прямо на него агиски и поспешил убраться в лодку. На берегу его встретил сосед: не одолжите ли лодку — моя кобыла, негодница, переплыла на остров и жеребёнка с собой утащила.

Страшная встреча кончилась хлопотами владельца сбежавшей лошади. Комизм в столкновении двух взглядов на одно животное: для Тома это чудовище, для хозяина — досадная беглянка.

В одной местной традиции нашлось место и ужасу перед водяным конём, и насмешке над тем, кто принял за него чужую кобылу. Агиски страшен именно там, где его легко спутать с самым привычным животным — тем, что пасётся у воды и служит в хозяйстве не первый год.