Коварство лицемерного беса — какими бывают эти представители нечистой силы

Образ беса прочно вошёл в европейскую и особенно в русскую культурную традицию. В житиях святых он испытывает отшельников, в старинных легендах пугает путников, в народных рассказах запутывает дорогу, принимает чужой облик или обещает человеку выгоду, за которой скрывается беда. Однако один из самых интересных образов — не страшилище с когтями и хвостом, а бес, который ничем не выдаёт себя. Более того, он может казаться разумным, полезным и даже добродетельным.

Именно такое коварство позволяет говорить о «лицемерном бесе». При этом важно сразу сделать уточнение: в христианской традиции не существует общепринятого отдельного класса существ под официальным названием «лицемерные бесы». Это скорее характеристика способа действия. Бес лицемерен тогда, когда зло не предлагает себя человеку открыто, а скрывается за убедительной, приятной или внешне благочестивой оболочкой.

Такое понимание оказывается гораздо интереснее привычных рассказов о рогах и копытах. Согласно старой аскетической литературе, наиболее опасным считалось не то искушение, которое легко узнать, а то, которое человек принимает за собственную правоту, добродетель или здравый смысл.

Почему бес прежде всего обманщик

Один из важнейших мотивов христианской литературы — способность зла выдавать себя за нечто противоположное. Уже в Новом Завете появляется знаменитый образ сатаны, принимающего вид «ангела света». Смысл здесь заключается не столько во внешнем превращении, сколько в обмане: разрушительное может выглядеть привлекательным и даже правильным.

Позднее эта мысль получила подробное развитие в монашеской литературе. Пустынники поздней Античности особенно внимательно наблюдали за тем, каким образом возникает искушение. Они описывали не только очевидные желания — богатство, чувственность или гнев, — но и более сложные ситуации, когда дурной мотив скрывается внутри внешне хорошего поступка.

У преподобного Иоанна Лествичника встречается особенно характерный пример. Он пишет о бесе сребролюбия, который способен принимать «лицемерный образ смирения». Рядом с ним упоминается тщеславие, способное побуждать человека даже к раздаче милостыни. Получается парадокс: само действие может выглядеть добрым, но истинным его двигателем становится желание похвалы, власти над окружающими или создания выгодного образа самого себя.

В этом и состоит суть «лицемерного беса». Он словно предлагает человеку сказать себе: «Я поступаю правильно», тогда как скрытый мотив постепенно ведёт в противоположную сторону.

Бес — это не обязательно существо с определённой внешностью

Современный образ беса во многом сформирован искусством, литературой и массовой культурой. Красная или чёрная кожа, рога, хвост, копыта, крылья — всё это знакомые детали, однако исторические источники значительно разнообразнее.

Академический этнолингвистический словарь «Славянские древности» показывает, что даже внутри славянской традиции образ беса не был единообразным. В молитвах и заговорах он мог вообще не обладать определённой внешностью. В книжных памятниках, напротив, бесов подробно описывали: они могли быть тёмными, мохнатыми, крылатыми, хвостатыми, когтистыми. Одновременно им приписывалась способность к оборотничеству — появлению в образе человека, зверя или другого существа.

Таким образом, попытка составить единый «портрет настоящего беса» противоречит самим историческим материалам. Гораздо устойчивее его внешнего вида оказывается функция: запугать, обмануть, соблазнить, вызвать смятение, внушить ложную мысль или заставить человека принять неверное решение.

Эту особенность хорошо иллюстрирует одно из наиболее влиятельных произведений раннехристианской литературы — «Житие Антония Великого», написанное Афанасием Александрийским в IV веке. В нём демоны воздействуют на подвижника разными способами. Сначала это воспоминания о прежней жизни, богатстве и родственниках, затем чувственные образы, страх, физическое устрашение. Один из демонов принимает женский образ, другой появляется как чёрный отрок, а целое множество является в виде львов, волков, змей, скорпионов и других животных.

Для автора важен при этом не своеобразный «зоологический каталог демонов». Меняющаяся внешность подчёркивает другую мысль: зло приспосабливает форму искушения к человеку.

Какие бесы бывают в христианской аскетической традиции

Популярные современные книги иногда предлагают сложнейшие демонологические иерархии с именами, рангами и специальностями духов. Подобные системы действительно существовали в разных эпохах, особенно в средневековой и ранненововременной западноевропейской литературе, однако переносить их на всю христианскую традицию неправильно.

У ранних восточнохристианских авторов встречается иной подход. Бесов различают прежде всего по тому, какую человеческую слабость они используют.

Одним из наиболее влиятельных авторов здесь был Евагрий Понтийский, живший в IV веке. Он выделял восемь основных дурных помыслов. Позднее эта схема существенно повлияла на развитие христианского учения о страстях и в изменённом виде — на западную концепцию главных грехов.

Бес чревоугодия

Его действие связано не просто с пищей. В аскетическом понимании проблема начинается тогда, когда удовлетворение потребности становится центром жизни. Человек постоянно думает о комфорте, откладывает важное ради удовольствия, убеждает себя, что без очередного послабления невозможно продолжать начатое.

Лицемерие такого искушения заключается в его разумности. Оно редко требует немедленного излишества. Гораздо убедительнее мысль: «Сначала нужно немного поберечь себя».

Бес блуда

Этот образ связан с неупорядоченным половым желанием и превращением другого человека в объект страсти. В житийной литературе он часто оказывается одним из наиболее наглядных: демоны принимают привлекательный человеческий облик, вызывают воспоминания и фантазии.

В «Житии Антония» соответствующее искушение получает даже персонифицированный образ «духа блуда».

Бес сребролюбия

Особенно интересен именно он, поскольку у Иоанна Лествичника с ним непосредственно связывается «лицемерный образ смирения».

Сребролюбие редко говорит человеку: «Стань рабом денег». Гораздо эффективнее другие доводы: необходимо обеспечить будущее, нельзя зависеть от окружающих, нужно накопить ради семьи, следует быть предусмотрительным. Каждая из этих мыслей сама по себе может быть вполне разумной. Аскетическая литература обращает внимание не на наличие собственности как таковой, а на момент, когда средство незаметно превращается в цель.

Поэтому этот бес и оказывается удобным примером лицемерия: страсть способна пользоваться языком благоразумия.

Бес печали

Речь идёт не о любой человеческой грусти. В старой аскетической терминологии имеется в виду состояние, которое связывает человека с несбывшимся желанием, потерей или обидой настолько сильно, что остальные стороны жизни перестают иметь значение.

Печаль может казаться доказательством глубины чувств и даже нравственной серьёзности. Но если она постоянно возвращает человека к одной и той же ране, превращаясь в озлобленность или отчаяние, аскетические авторы видят в ней разрушительную силу.

Бес гнева

В отличие от некоторых других искушений гнев нередко приходит под знаменем справедливости. Человек убеждён, что сердится не ради себя, а ради истины.

Именно поэтому такой тип искушения тоже легко становится лицемерным. Грань между защитой справедливости и удовольствием от собственного возмущения может оказаться почти незаметной.

Бес уныния

В раннем монашестве это одно из наиболее подробно описанных состояний. Оно связано с внутренней пустотой, потерей интереса к своему делу, раздражением от места и обстоятельств, желанием бросить начатое.

Евагрий подробно описывал подобное состояние у монаха, которому начинает казаться, что время движется мучительно медленно, выбранная жизнь бессмысленна, а где-нибудь в другом месте всё было бы лучше.

Сегодня эти древние описания иногда кажутся удивительно современными. Однако их не следует автоматически отождествлять с клинической депрессией или другими медицинскими состояниями: древняя религиозная терминология и современная психиатрическая диагностика относятся к разным системам описания человека.

Бес тщеславия

Это, пожалуй, один из лучших примеров скрытого искушения. Человек может поститься, помогать бедным, много работать, заниматься благотворительностью — и одновременно всё сильнее зависеть от того, замечают ли окружающие его добродетель.

Сам хороший поступок при этом не исчезает. Меняется внутренняя цель.

Именно поэтому тщеславие в аскетической литературе особенно коварно: оно способно питаться даже победами над другими страстями.

Бес гордыни

Гордыня завершает евагриевскую последовательность и считается одним из наиболее опасных состояний. Причина проста: когда человек полностью уверен в собственном превосходстве и непогрешимости, сама возможность заметить ошибку начинает исчезать.

Открытому соблазну можно сопротивляться. Намного труднее сопротивляться мысли, которую человек уже признал истиной.

Почему «лицемерный бес» опаснее страшного

Страшный демон обладает одним большим недостатком: его легко распознать. Если зло выглядит как зло, человеческая реакция достаточно предсказуема — бежать, сопротивляться, искать защиту.

Другое дело — искушение, которое предлагает человеку то, что он и сам хочет считать правильным.

Это вовсе не означает, что предусмотрительность, справедливость или строгость сами по себе плохи. Напротив, именно возможность использовать настоящую добродетель как прикрытие и создаёт тот эффект, который старые авторы считали наиболее опасным.

В этом смысле демонологическая литература одновременно является литературой о человеческом самообмане.

Козни через мысли

Одной из особенностей ранней монашеской демонологии было пристальное внимание к мыслям. Для Евагрия Понтийского борьба происходит прежде всего не с фантастическими существами, которые физически появляются перед человеком, а с помыслами.

Искушение развивается постепенно:

возникает образ или мысль
          ↓
человек задерживается на ней
          ↓
присоединяется эмоция
          ↓
появляется желание действовать

Такой подход объясняет, почему древняя аскетическая литература уделяет так много внимания различению помыслов. Человеку предлагается не доверять каждой появившейся в голове мысли просто потому, что она кажется убедительной.

Особенно подозрительна мысль, которая одновременно льстит человеку: «Только ты понимаешь, что происходит», «Ты выше остальных», «Тебе позволено то, чего нельзя другим», «Все твои действия оправданы, потому что твоя цель правильная».

Здесь образ беса становится почти психологическим персонажем: его главное оружие — не сила, а способность предложить правдоподобное объяснение.

Козни через страх и образы

Другая линия древних рассказов — устрашение. В житийной литературе демоны шумят, угрожают, принимают звериные формы, изображают чудовищ или создают ложные видения.

В «Житии Антония» это доведено до настоящей сцены фантастического ужаса: жилище героя словно наполняется львами, медведями, леопардами, волами, волками, змеями и скорпионами. Но смысл эпизода заключается в том, что внешняя страшная форма является обманом.

Такая идея затем многократно повторяется в агиографии: человеку предлагается испугаться образа и принять собственный страх за доказательство реальной силы противника.

Интересно, что здесь обнаруживаются две противоположные маски одного и того же персонажа. В одном рассказе бес ужасен. В другом прекрасен. В одном угрожает. В другом обещает помощь. Главное остаётся неизменным — вызвать нужную реакцию.

Бес, чёрт и дьявол — одно ли это

В современном разговорном русском языке эти слова часто воспринимаются почти как синонимы, но исторически всё несколько сложнее.

Слово «бес» имеет древнюю историю и в христианской книжности стало обозначать злого духа, демона. Исследования славянской традиционной культуры показывают, что книжное употребление постепенно взаимодействовало с народными представлениями о чёрте и других сверхъестественных персонажах.

Особенно заметно это у восточных славян, где «бес» и «чёрт» действительно во многих случаях сближаются вплоть до синонимии. Одновременно словом «бес» могли называть значительно более широкий круг существ.

«Дьявол» в христианской терминологии чаще относится к главному противнику Бога — сатане, хотя в бытовой речи границы опять же размываются.

Поэтому старый текст нельзя всегда читать так, словно каждое из этих слов обозначает строго определённый биологический вид сверхъестественного существа.

А где тогда домовые, лешие и водяные

Здесь начинается совершенно другая система — народная демонология.

Академические исследования славянского фольклора показывают огромное множество персонажей: духи дома и хозяйственных построек, лесные и водные существа, духи полей, русалки, мифологизированные умершие, персонажи болезней и судьбы, блуждающие огни, черти и множество локальных существ.

Очень важно не совершать распространённой ошибки и не объявлять их всех просто «разновидностями бесов» в строгом христианском смысле.

Например, домовой в народных рассказах способен быть опасным и сердитым, но одновременно выступать хранителем хозяйства. Лесной дух может запутать человека, однако относится прежде всего к определённому природному пространству. Водяной связан с водой, русалки — с целым комплексом представлений о времени, смерти, растительности и опасных границах человеческого мира.

Христианская книжная культура нередко стремилась объединять подобных персонажей под общим понятием нечистой силы. Народная культура сохраняла гораздо более сложную картину.

Поэтому выражение «нечистая сила» оказывается значительно шире слова «бес».

Нечистая сила домашнего пространства

Сюда исследователи народной демонологии относят прежде всего домового и родственные ему образы. Дом в традиционном сознании был не просто зданием, а особым освоенным пространством со своими границами и правилами.

Домовой мог следить за хозяйством, предупреждать об опасности, беспокоить жильцов, воздействовать на скот. Его характер во многом зависел от конкретного местного поверья.

Такой персонаж существенно отличается от беса аскетической литературы, главная функция которого — нравственное искушение человека.

Духи природного пространства

Лес, поле, река, болото и другие пространства в народной культуре могли иметь собственных сверхъестественных хозяев.

Отсюда леший, водяной, полевой дух, полудница и множество менее известных локальных персонажей. Их поведение связано с нарушением границ: человек заблудился, оказался возле воды в опасное время, неправильно повёл себя в лесу, нарушил запрет.

В этих рассказах мифологический персонаж одновременно объяснял особенности окружающего мира и напоминал о правилах поведения в потенциально опасной среде.

Демонологизированные умершие

Ещё один большой пласт народных верований связан с умершими.

Особое значение приобретали представления о так называемой «неправильной» смерти, нарушенных похоронных обрядах, умерших без завершения важных жизненных переходов. В разных славянских регионах возникали собственные рассказы о таких существах.

И здесь снова становится видно отличие от строгой богословской системы: народная демонология могла связывать происхождение сверхъестественного персонажа не с падшими ангелами, а с человеческим умершим.

Демоны болезней и несчастий

Для традиционной культуры было характерно олицетворение болезней. Болезнь могла представляться самостоятельным существом, которое приходит, нападает, вселяется или которое можно символически изгнать.

Подобные мотивы существовали у многих народов и помогали человеку объяснять явления, причины которых долгое время оставались неизвестными.

Сегодня инфекции, эпилепсия, психические заболевания и другие состояния имеют медицинские объяснения, поэтому старые представления об их демоническом происхождении следует воспринимать именно в историко-культурном контексте.

Почему бес так часто меняет обличье

Оборотничество — одна из наиболее устойчивых черт нечистой силы в старой литературе.

Причина понятна: если сущность персонажа заключается в обмане, постоянный внешний облик ему даже мешал бы. Узнаваемое чудовище можно опознать, а существо, способное становиться животным, человеком или привлекательным видением, соответствует идее коварства гораздо лучше.

В книжной традиции бесы появляются в образах зверей и людей. В фольклоре аналогичная способность приписывается чёрту, водяному, лешему и ряду других персонажей.

Но самые интересные превращения происходят не с внешностью. Главная маска — смысловая. Вредное выдаёт себя за полезное, самолюбие — за принципиальность, зависимость — за необходимость, страх — за предусмотрительность.

Именно поэтому тема лицемерия занимает такое важное место в аскетической мысли.

Как распознать «лицемерие» в старых текстах

Если читать древнюю демонологическую литературу внимательно, можно заметить несколько повторяющихся признаков.

1. Подозрительным считается искушение, которое льстит человеку и подчёркивает его исключительность.
2. Опасным признаётся сильное внутреннее желание, которое немедленно находит себе благородное оправдание.
3. Древние авторы настороженно относятся к крайностям: даже хорошее действие может потерять смысл, если превращается в повод для гордости, осуждения окружающих или демонстрации собственного превосходства.
4. Важнейшим понятием становится рассуждение — способность не судить о явлении только по первой внешней форме.

Так мы возвращаемся к образу лицемерного беса. Он страшен не потому, что обладает самой чудовищной внешностью. Напротив, его главное преимущество состоит в том, что чудовищным он не выглядит.

Почему эти истории сохранились на протяжении веков

Рассказы о нечистой силе выполняли значительно больше функций, чем современный жанр ужасов.

Они объясняли необъяснимое. Почему человек заблудился в знакомом лесу? Почему ночью слышны странные звуки? Почему внезапно заболел скот? Почему человека мучают навязчивые желания? Почему добродетельный человек вдруг становится тщеславным или жестоким?

До появления современных естественно-научных, медицинских и психологических моделей ответы находили внутри религиозной и мифологической картины мира.

Одновременно демонологический рассказ был нравственной притчей. Он предупреждал: не всё является тем, чем кажется; опасность может использовать человеческую слабость; собственному желанию недостаточно дать красивое название, чтобы оно стало добром.

Именно эта часть старых текстов остаётся понятной даже читателю, который совершенно не разделяет веру в существование бесов.

Где заканчивается богословие и начинается фольклор

Исследуя тему нечистой силы, необходимо помнить о трёх разных уровнях.

Современная академическая фольклористика работает именно с третьим уровнем: персонажи демонологии рассматриваются как элементы традиционной культуры. Она не подтверждает и не опровергает богословские положения религии, поскольку это уже другой вопрос и другая область знания.

Такое разделение позволяет избежать главной ошибки — превращения разновременных легенд, церковных текстов и народных поверий в единый фантастический справочник.

Так кто же такой лицемерный бес

Если собрать вместе раннехристианскую аскетику и последующую книжную традицию, получается довольно ясный образ.

Лицемерный бес — не отдельный вид демона с собственным именем и внешностью. Это прежде всего образ коварного искушения. Его сила состоит в подмене: страсть принимает вид добродетели, самолюбие — самоотверженности, тщеславие — благотворительности, сребролюбие — разумной бережливости, гордыня — уверенности в истине.

Такой противник не обязательно пугает человека. Иногда он его успокаивает. Не запрещает делать добро, а предлагает делать его ради похвалы. Не требует отказаться от принципов, а убеждает, что ради правильной цели допустимо всё. Не говорит: «соверши зло», а постепенно меняет смысл слов «добро» и «справедливость» так, чтобы нужный поступок уже не казался злом.

Поэтому старые авторы гораздо больше внимания уделяли не поиску демонических следов во внешнем мире, а наблюдению за собственными мотивами.

И в этом неожиданно современное содержание древнего образа. Самым коварным оказывается не страшилище, которое видно издалека, а ложь, которую человек уже успел принять за собственную правду.