Доппельгангер — двойник и его мозг

Слово «доппельгангер» придумал конкретный человек в конкретном году. Немецкий писатель Жан-Поль в романе «Зибенкез», вышедшем в 1796 году, сам дал этому слову сноску-определение: доппельгангерами называют людей, видящих самих себя. В книге так называли двух физически неотличимых друзей детства — и это далеко не мистический призрак-предвестник смерти, каким слово стало известно позже, а скорее литературный курьёз о поразительном портретном сходстве. Между этим скромным словообразованием конца восемнадцатого века и современным образом зловещего двойника лежит долгий путь через фольклор, литературу и, как выяснилось совсем недавно, через нейрохирургию.

Слово моложе понятия

Хотя термин придумал писатель, вера в двойника-предвестника гораздо старше самого слова. Психоаналитик Отто Ранк в эссе о мотиве двойника, опубликованном в 1914 году, показал, как менялось само отношение к этому образу: в архаических верованиях многих народов двойник — тень, отражение, второе «я» — служил не угрозой, а гарантией бессмертия, зримым воплощением души, которая переживёт тело. Лишь со временем тот же образ стал восприниматься с ужасом, а не с надеждой, и превратился в вестника скорой смерти. Ранк приводит и конкретные народные поверья: в Австрии, Германии и славянских землях считалось опасным увидеть в рождественскую или новогоднюю ночь собственную тень без головы — верный знак того, что владелец тени не доживёт до следующего такого праздника.

Похожее поверье существовало в ирландской традиции под названием «фетч» — призрачный двойник живого человека, чьё появление предвещало смерть, причём, по некоторым записям, встреча с двойником вечером сулила беду, а утренняя встреча, напротив, обещала долгую жизнь. Эти фольклорные представления возникли и жили независимо от немецкого слова, придуманного Жан-Полем: понятие о роковом двойнике было общим достоянием нескольких европейских традиций задолго до того, как получило удобное общее название.

Как призрак стал зеркалом совести

Девятнадцатый век обошёлся с фольклорным мотивом двойника вполне определённым образом — превратил его из внешнего сверхъестественного явления во внутреннюю психологическую драму. Американский исследователь литературы Эндрю Уэббер в монографии о доппельгангере в немецкой литературе прослеживает эту трансформацию от самого Жан-Поля через немецкий романтизм — Э. Т. А. Гофмана, Генриха фон Клейста — вплоть до модернистской прозы Кафки и Майринка. Двойник в этой традиции постепенно перестаёт быть внешним предзнаменованием и становится зеркалом того, что герой предпочёл бы не замечать в себе самом.

В повести Эдгара По «Уильям Уилсон» двойник героя не предвещает его смерть — он выступает олицетворённой совестью, преследующей своего оригинала за каждый нравственный проступок; убив своего двойника в финале, герой обнаруживает, что убил самого себя. Роберт Льюис Стивенсон в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» доводит эту логику до предела, разделив личность на добрую и злую половины буквально, средствами химии, а не сверхъестественного явления. Русский литературовед Михаил Бахтин, анализируя повесть Фёдора Достоевского «Двойник», описывает диалоги главного героя с собственным призрачным подобием как драматизированную исповедь распавшегося самосознания — приём, формально родственный разговорам Ивана Карамазова с чёртом в позднейшем романе того же автора. Во всех этих случаях двойник — уже не гость из фольклора, а инструмент психологического анализа, которым писатель препарирует собственного героя.

Знаменитости и их призрачные тени

Три самых известных исторических анекдота о встрече со своим двойником заслуживают одинаковой оговорки: ни один из них не поддаётся независимой проверке, а известен исключительно по свидетельствам самих участников или их ближайшего окружения. Гёте в автобиографии «Поэзия и правда» рассказывает, как около 1771 года, покидая Эльзас после расставания с возлюбленной, встретил на дороге самого себя верхом на лошади, одетого в серый костюм с золотой каймой, какого у него никогда не было, — а спустя годы оказался на той же дороге именно в подобном наряде. Сам писатель описывает это ощущение скорее как странное совпадение, чем как зловещее знамение.

История с поэтом Перси Биши Шелли куда мрачнее: за несколько недель до его гибели в море летом 1822 года несколько человек из его окружения, по свидетельству вдовы поэта Мэри Шелли, сообщали о видениях его двойника — молчаливой фигуры, указывающей в сторону моря. Об Аврааме Линкольне известно только со слов его друга и телохранителя Уорда Хилла Лэмона — сам президент ничего об этом не писал. По воспоминаниям Лэмона, Линкольн незадолго до убийства рассказывал сон, в котором видел собственное тело в гробу в Восточном зале Белого дома, а ещё раньше, вскоре после избрания, заметил в зеркале раздвоенное отражение собственного лица — эффект, который жена сочла предзнаменованием и который, вероятнее всего, объясняется вполне обычной оптической особенностью старого зеркала, а не сверхъестественным явлением.

Мозг, который видит сам себя со стороны

Куда более надёжный ответ на вопрос о реальности доппельгангера дала не литературоведческая, а нейрохирургическая лаборатория. Швейцарский нейробиолог Олаф Бланке с коллегами в статье, опубликованной в журнале «Природа» в 2002 году, описал случай пациентки, готовившейся к операции по поводу эпилепсии: электрическая стимуляция определённого участка коры головного мозга — правой угловой извилины в районе височно-теменного узла — раз за разом вызывала у неё ощущение, что она наблюдает за собственным телом со стороны. Это было первое чёткое экспериментальное доказательство того, что переживание, веками описывавшееся как встреча с призрачным двойником, можно вызвать напрямую, точечным электрическим воздействием на конкретную зону мозга.

Ещё более показательный эксперимент та же группа исследователей опубликовала в 2006 году: стимуляция другого участка того же височно-теменного узла у пациентки с эпилепсией многократно вызывала у неё чувство присутствия невидимого «теневого человека», в точности повторяющего её собственные позы и движения, будто следующего за ней по пятам. Эти состояния объединяют под общим названием аутоскопических феноменов, и различают среди них три, которые полезно не путать.

При аутоскопической галлюцинации человек видит своего двойника снаружи, но сам остаётся в собственном теле и смотрит собственными глазами — переживается это обычно как нечто нереальное, как картинка. При хаутоскопии точка зрения начинает двоиться и перескакивать между своим телом и телом двойника, так что становится непонятно, где именно находишься ты сам; это переживается как настоящее. А внетелесный опыт — третье: наблюдатель смотрит на себя со стороны или сверху, и собственное тело видит как чужое.

Литературный доппельгангер ближе всего ко второму — к хаутоскопии, где вопрос «который из двух настоящий» перестаёт иметь очевидный ответ. Именно это и делает его сюжетом, а не просто зрительным обманом.

Двойник как симптом, а не предвестие

Показателен и случай, попавший в поле зрения судебной психиатрии: итальянские врачи в статье 2022 года описали убийство, совершённое мужчиной в состоянии первого психотического эпизода, — его жертвой оказался полный тёзка того же возраста и той же профессии, не состоявший с убийцей ни в каком родстве. Авторы работы трактуют этот случай как трагическую попытку избавиться от символической проекции собственного двойника, воспринятого больным сознанием как враждебная, отдельная от него сущность. Это крайний, но красноречивый пример того, что сегодня переживание встречи с самим собой чаще всего изучают не фольклористы и не литературоведы, а психиатры и неврологи, ищущие сбой в работе конкретных участков мозга, а не блуждающую по земле душу.

Существо, живущее только между строк

Ответ на вопрос, вынесенный в заглавие, в итоге оказывается не таким однозначным, как могло показаться поначалу: доппельгангер — не выдумка в смысле пустой фантазии без всякой опоры в реальности, но и не существо в смысле отдельного, независимого от человека создания. Это редкий случай понятия, у которого есть сразу три параллельные, не сводимые друг к другу истории: архаичная вера в душу-двойника, литературный приём для разговора о вине и совести и вполне измеримый неврологический феномен, воспроизводимый на операционном столе. Три этих истории сходятся в одном слове только потому, что все они описывают одно и то же пугающее переживание — увидеть себя со стороны, — а вот объясняют это переживание совершенно по-разному, в зависимости от того, кто задаёт вопрос: собиратель фольклора, литературовед или нейрохирург с электродом в руке.