Имп — от садового побега до беса

Слово «имп» когда-то не имело никакого отношения к чертям. В древнеанглийском языке «импа» означало просто молодой побег растения, привитый черенок — садоводческий термин, родственный современному немецкому глаголу «прививать». След этого значения дожил до наших дней в неожиданном месте: в соколиной охоте глагол «имповать» до сих пор означает наращивание повреждённого пера в крыле ловчей птицы. От побега до дьяволёнка слово прошло долгий путь, и на середине этого пути оно означало нечто совсем безобидное — просто «дитя», в том числе знатного рода.

От отпрыска до чертёнка

Оксфордский словарь английского языка прослеживает эту эволюцию по векам: сначала растительная метафора, затем, уже в позднем Средневековье, переносное значение «отпрыск, дитя», и лишь с шестнадцатого столетия слово начинает употребляться в устойчивых оборотах вроде «дитя ада» или «дитя сатаны» — а оттуда всего шаг до самостоятельного существительного «имп» в значении «мелкий демон». К семнадцатому веку это значение полностью вытесняет прежние, и слово, начинавшее свою жизнь в языке садовника, заканчивает её в языке охотника на ведьм.

Именно в эту эпоху, в английских судебных процессах над ведьмами, слово получает наиболее конкретное и практическое применение. Импами здесь называли не абстрактных демонов, а духов-фамилиаров — компаньонов ведьмы, обычно принимавших облик мелкого животного: кошки, жабы, хорька, даже насекомого. По распространённому в судебных материалах представлению, ведьма кормила такого спутника собственной кровью через особую метку на теле, а тот в благодарность исполнял её поручения — как правило, вредоносные для соседей: портил скот, насылал болезни, участвовал в мелких деревенских склоках, переросших в обвинение.

Как назывались настоящие импы

Британская исследовательница ведовских процессов Шарлотта-Роуз Миллар и другие современные историки показывают: описания фамилиаров в английских памфлетах о ведовстве составляют самостоятельную, хорошо изученную традицию, отличную от континентальной демонологии. На континенте акцент делался на ночном шабаше и явном договоре с дьяволом; в Англии же в центре обвинения оказывалось домашнее, почти бытовое существо, с которым обвиняемая якобы состояла в личных, почти приятельских отношениях.

Самый известный пример сохранился благодаря печально известной кампании Мэтью Хопкинса, называвшего себя главным охотником на ведьм. В памфлете «Открытие ведьм», изданном в 1647 году, он приводит имена, которые, по его записи, назвала одна из обвиняемых под давлением многодневного лишения сна: Элеманзер, Пайуокет, Пекин Корона, Гризель, Гридигат. Одно из этих имён, Пайуокет, впоследствии перекочевало в массовую культуру двадцатого века, полностью оторвавшись от мрачного судебного контекста, в котором прозвучало впервые.

Проказник — не то же самое, что орудие вреда

Здесь стоит внести важную поправку в привычный современный образ. Импа сегодня обычно представляют забавным мелким пакостником, чьи проделки скорее раздражают, чем действительно опасны, — но в исторических судебных делах фамилиар обвинялся не в шутках, а во вполне реальном, по представлениям того времени, причинении вреда: падеже скота, порче урожая, а порой и смерти людей. Разница между современным романтизированным образом безобидного озорника и историческим образом орудия вредоносной магии огромна, и путать их означало бы обмануть читателя видимостью безобидности там, где современники судебных процессов видели серьёзную угрозу, способную стоить обвиняемой жизни.

Именно эта особенность — компактность, домашность, кажущаяся несерьёзность фигуры при вполне реальных обвинениях, которые она провоцировала, — отличает английскую традицию духов-фамилиаров от континентальной демонологии с её масштабными шабашами и грандиозными пактами. Импа было легко представить себе воочию, сидящим на подоконнике или под лавкой в облике кошки, и именно эта наглядность делала обвинение убедительным для соседей и судей, не нуждавшихся в сложной теологической конструкции, чтобы поверить в его реальность.

Чёртик, обращённый в камень

Отдельная, ставшая почти символом самого слова история связана с каменной резной фигурой в Линкольнском соборе — знаменитым Линкольнским импом. Сама резьба относится к тринадцатому веку, к периоду строительства так называемого Ангельского хора собора, около 1250–1280 годов. Легенда о том, как этот дьяволёнок был занесён в собор ветром, устроил там переполох и был обращён в камень ангелом, произнесшим что-то вроде «останови меня, если сможешь», выглядит настолько органично вписанной в средневековую атмосферу здания, что кажется его ровесницей.

На деле легенда моложе самой скульптуры на шесть с лишним веков. Первое письменное упоминание резьбы, относящееся к 1869 году, описывает её просто как «гротескного эльфа с большими ушами» — без единого намёка на историю о превращении в камень. Сама легенда впервые фиксируется письменно только в 1897 году, в памфлете, автор которого утверждал, что записал устный рассказ со слов информанта, слышавшего его в свою очередь от отца, — то есть даже устная традиция, если она вообще существовала в этом виде, восходит самое раннее к середине девятнадцатого века. Широкое распространение легенда получила уже после 1898 года, когда её пересказал в своей книге американский автор.

Слово, которое всё ещё меняется

История слова «имп» не закончилась ни на судебных процессах семнадцатого века, ни на туристической легенде Линкольнского собора. В 1977 году имп получил новую, третью по счёту профессиональную специализацию: в первом «Настольнике монстров» настольной ролевой игры «Подземелья и драконы» имп стал официальным названием отдельного вида низших демонов, слуг более могущественных дьяволов игрового мира. Совсем уж на пустом месте это не выросло: мелкий бес на побегушках у чародея — фигура вполне фольклорная, и именно её игра взяла за основу. Новым стал внешний вид, закреплённый раз и навсегда: красная кожа, рожки, перепончатые крылья, хвост с жалом. В записях ведовских процессов ничего такого нет — там импы являются кошками, жабами и хорьками. Так что игра не выдумала импа, но придала ему обязательный облик, которого фольклор не знал, — ещё один поворот в биографии слова, начинавшего свою жизнь в языке садовника, продолжившего в языке судьи и закончившего пока что в языке разработчика настольных игр.