Поговорить с умершим близким — что тут возможно

Желание поговорить с умершим родственником обычно означает что-то очень конкретное. Попросить прощения у матери. Рассказать отцу о рождении ребёнка. Ещё раз услышать голос мужа. Иногда — получить ответ на мучительный вопрос о последнем разговоре.

А иногда хочется просто вернуть привычную близость, в которой можно было рассказать, как прошёл день.

Желания похожие, но задачи разные: высказать своё и узнать чужой ответ — не одно и то же. Разделить их полезно, потому что первое достижимо, а второе — нет.

Что известно о проверках

Попытки проверить способность получать сведения от умерших предпринимались в контролируемых условиях.

Кьяра О’Кифф и Ричард Уайзман провели исследование, где пять профессиональных медиумов давали часовые чтения для пяти человек. Медиумы и адресаты чтений находились в разных комнатах и не встречались; записи расшифровывались, а затем оценивались вслепую — так, что оценивающий не знал, какое чтение кому предназначалось.

Точность чтений не превысила случайного уровня. Формулировка авторов осторожна: результаты не подтвердили существования подлинной медиумической способности.

При этом сны о близком, внутренние разговоры с ним и ощущение его присутствия — явления хорошо описанные. Они могут утешать, тревожить или делать то и другое сразу. Разбираться с ними продуктивнее, начав с вопроса о том, чего человеку не хватает в прервавшихся отношениях.

Что осталось недосказанным

В желании «ещё раз поговорить» часто соединяются разные просьбы: «прости меня», «объясни, что произошло», «скажи, что я справлюсь».

Но бывает и так, что недостаёт самого собеседника — без единственного важного вопроса. Когда мать была первой, кому сообщали новости, после её смерти новость по-прежнему появляется вместе с желанием поделиться. Называть это глупостью или требовать немедленно прекратить — значит не заметить самой причины боли.

Кара Клингспон с коллегами разбирали, из чего складывается незавершённость отношений с умершим. Получилось три группы: упущенные возможности и несбывшиеся планы; невысказанные признания в любви и в том, насколько человек был важен; неиспрошенное прощение, неизвинённые поступки, нераскрытые тайны.

Главный результат тоньше и важнее самого перечня.

С тяжестью переживания утраты была связана не столько сама незавершённость, сколько выраженность страдания из-за неё. Недоговорённый разговор не обязан становиться источником постоянной боли.

Отсюда практическое следствие: значение имеет не столько содержание невысказанного, сколько то, какую власть над повседневной жизнью оно получило.

Особенно мучителен запрос на окончательное прощение, когда вся история отношений сжимается до последней ссоры. Одна резкая фраза не описывает годы совместной жизни, даже если о ней искренне жалеешь. Конкретный поступок стоит отделить от приговора себе как дочери, сыну или супругу — признание ошибки не требует бессрочного самонаказания.

Когда близкий кажется рядом

После утраты человек может на мгновение услышать знакомый голос, узнать запах или почувствовать, что родственник где-то поблизости.

В междисциплинарном обзоре под руководством Карины Камп такие переживания рассматриваются с учётом биографии, отношений с умершим и культурной среды. Вывод: сами по себе они обычно не говорят о психическом расстройстве. Значение имеют обстоятельства, степень тревоги и влияние на жизнь.

Ощущение бывает очень убедительным. Один воспринимает его как поддержку, другой пугается, третий после минутного облегчения ещё острее чувствует отсутствие.

Давать переживанию окончательное имя не обязательно. Фразу «мне показалось, что я услышала его голос, и стало спокойнее» можно просто выслушать — без насмешки и без подсказанного толкования.

Бывает и обратная тревога: не приснился ни разу, голос не вспоминается, присутствия нет. Здесь легко устроить себе проверку любви — другим что-то чувствуется, а мне нет.

Отношения не нуждаются в таком экзамене. Ни частота необычных ощущений, ни яркость воспоминаний не измеряют, насколько дорог был человек.

Разговор, который приснился

Во сне умерший часто выглядит здоровым, занимается обычными делами или произносит несколько особенно значимых слов.

Скотт Райт с коллегами опросили двести семьдесят восемь человек, переживших смерть близкого, который получал хосписную помощь. О снах с участием умершего сообщили около пятидесяти восьми процентов.

Картина вышла смешанной. Большинство описывали сны либо как приятные, либо как приятные и тревожащие одновременно; чисто тяжёлые сны встречались реже. Повторяющиеся сюжеты: приятные воспоминания, умерший свободен от болезни, возвращение к моменту смерти, умерший выглядит спокойным.

Это описание опыта конкретной группы, а не норма, которой все должны соответствовать. Участники по-разному оценивали и влияние снов: кто-то говорил об утешении, кто-то о принятии, кто-то о вернувшейся печали.

Рассказ о сне поэтому стоит начинать с собственного переживания — стало легче, страшнее, захотелось поговорить. Универсальное толкование эти различия стирает.

Мучительным сон становится тогда, когда из него делают поручение. Сердитое лицо матери превращают в запрет на переезд, её молчание — в обвинение.

Впечатление от сна можно сохранить, не подчиняя ему важные решения. Тревогу после пробуждения лучше обсудить с тем, кто способен выслушать, не усиливая страх.

Что можно сказать от своего имени

В исследованиях горя есть понятие продолжающейся связи. Сборник под редакцией Денниса Класса, Филлис Сильверман и Стивена Никмана в своё время перевернул представления о норме.

Прежняя модель считала задачей горя разорвать связь с умершим — чтобы человек освободился для новых отношений. Сборник показал обратное: здоровое проживание утраты вполне совместимо с сохранением связи. Воспоминания, внутренние обращения, семейные истории, усвоенные от человека ценности — всё это не признак застревания.

Признание смерти совместимо с тем, что вы мысленно делитесь новостями с отцом или вспоминаете слова матери в трудную минуту.

Торжественная форма такому обращению не нужна. Кому-то подходит письмо, кому-то несколько слов вслух, кому-то разговор с человеком, который тоже знал умершего. Это способ выразить своё, а не обязанность достичь особого состояния. Можно остановиться на том, что удалось сказать, даже если облегчение не пришло сразу.

Отдельного внимания заслуживает авторство ответа.

Разница существенная. Во втором случае умершему приписывается мнение об обстоятельствах, которые он мог никогда не обсуждать.

Переписка и записи голоса позволяют вернуться к настоящим словам. Там бывает нежность, бывает раздражение, бывают бытовые мелочи — память не обязана превращать человека в безупречную фигуру. И собственное несогласие тоже стоит сохранить: любовь к родственнику не обязывает принимать каждую его установку.

Воображаемый разговор с умершим используется и в психотерапии горя — он входил в протокол, который исследовала Кэтрин Шир с коллегами: пациента просят закрыть глаза и представить, что он говорит с умершим, а тот слышит и отвечает. Но там это часть длительной работы под руководством специалиста, а не отдельный приём. Переносить результаты программы на один самостоятельный опыт и обещать, что разговор снимет боль, нельзя. От такого формата можно и отказаться.

Когда примирения требуют от вас

Потребность услышать близкого придаёт особый вес словам того, кто берётся говорить от его имени. Фраза «ваша мать не успокоится, пока вы не продолжите сеансы» связывает чужие требования с вашей любовью и чувством долга — а если следом идёт требование денег, это уже использование горя.

Но есть сторона, о которой говорят реже.

Если родственник при жизни контролировал, унижал или применял насилие, смерть не отменяет причинённого вреда. Требовать в такой ситуации обязательного примирения или благодарности жестоко — от кого бы это требование ни исходило, от посредника или от родни.

Сохранять дистанцию с болезненными воспоминаниями — тоже допустимый выбор.

Память без обязанности получать ответы

Систематический обзор Хелен Хьюсон с коллегами объединил семьдесят девять исследований продолжающейся связи. Картина неоднородная: одна из выделенных тем прямо названа «утешение и страдание».

Связь с умершим может давать смысл и опору, а может сопровождаться тревогой. Предписания отсюда не следует — ни «обращайтесь к умершим чаще», ни «перестаньте это делать». Для конкретного человека важнее, какое место эти обращения занимают в его жизни.

Граница становится заметной, когда без ожидаемого ответа не получается уснуть, выйти из дома или принять даже небольшое решение. Если ожидание поглощает день за днём, усиливает страх и мешает заботиться о себе, стоит обратиться к психологу или психотерапевту, работающему с утратой.

При внезапной спутанности сознания, намерении причинить вред себе или другим, а также голосах, приказывающих это сделать, нужна срочная медицинская помощь. Здесь важно не оставаться одному и связаться с экстренной службой.

Отдельный разговор не обязан вместить всё, что осталось между вами. К недосказанному можно вернуться позже.

Посильная задача — сберечь то, что ещё доступно: семейные рассказы, переписку, фотографии, записи голоса. Это позволяет возвращаться к конкретным словам и подробностям жизни человека тогда, когда вам это нужно, а не тогда, когда кто-то назначил сеанс.