Вызвать призрака — и как понять, кто ответил

Стук после вопроса, знакомое имя на доске, голос на записи — всё это может восприниматься как ответ.

Но тут спрятаны три разные задачи: почувствовать присутствие, получить сообщение и определить его отправителя. Воспроизводимого способа вызвать умершего и обменяться с ним сообщениями не установлено, а вот сами переживания контакта изучены неплохо. И понять их проще, разбираясь в том, как человек узнаёт собеседника, чем подбирая слова для его появления.

Кого именно хотят вызвать

Желание увидеть «какого-нибудь призрака» и желание ещё раз услышать конкретного человека — разговоры разные.

В первом случае привлекает необычный опыт, возможность испугаться в компании, проверить знакомую историю. Во втором важен определённый человек: его интонация, его отношение к вам, возможность договорить прерванное. Обещание одинаковой процедуры для обеих ситуаций пропускает самое существенное — содержание ожидаемого разговора.

Есть и вторая развилка, потоньше.

«Здесь кто-то есть?» и «это тот, кого я позвал?» — разные вопросы. Ответ на первый не решает второго.

Допустим, среди случайных букв сложилось знакомое имя. Даже внутри предположения о возможном контакте непонятно, почему оно должно обозначать определённого умершего. Узнавание требует больше оснований, чем появление осмысленного слова.

Как призрак стал собеседником

Исторически это довольно позднее устройство.

Жан-Клод Шмитт, изучавший средневековые рассказы о явлениях умерших, описал совсем другую картину: мёртвые оставались участниками отношений, связывавших семью и общину. Речь шла о памяти, об обязанностях живых, о молитвах, о положении умершего.

Такой призрак приходил со своей историей и со своим обращением. Он не был справочной службой, открытой для любых вопросов.

Спиритические сеансы девятнадцатого века закрепили обратное: обращение к умершим стало заранее организованной встречей, куда приходят со своими вопросами. Алекс Оуэн, исследовавшая поздневикторианский спиритуализм, показала, что такие встречи были связаны не только с любопытством, но и с переживанием утраты и с распределением авторитета — женщины-медиумы получали право говорить и быть услышанными.

Менялось и представление о том, как вообще выглядит связь. Джеффри Сконс проследил, как телеграф, радио и телевидение участвовали в складывании образа общения с потусторонним.

Если человеческий голос способен звучать без видимого говорящего, невидимый собеседник перестаёт быть странностью. Призрака уже не нужно видеть — достаточно поймать сигнал и распознать в нём обращение.

Когда шум становится сообщением

Здесь есть эксперимент, который стоит знать.

Майкл Нис и Шарлотта Филлипс давали участникам слушать неоднозначные записи. Одной группе исследование представили как изучение разборчивости речи, другой — как работу с предполагаемыми голосами духов. Сами записи были одинаковыми.

Во второй группе голоса в неоднозначных звуках слышали чаще. Но главное в другом — в согласии относительно содержания.

Иначе говоря, люди уверенно слышали какие-то слова, но почти никогда не одни и те же.

И ещё одна деталь, которая меняет смысл эксперимента. Обе группы по опроснику оказались скептиками — среди участников не было убеждённых сторонников паранормального. Эффект сработал именно на них, то есть дело не в устойчивой личной вере, а в контексте, заданном перед прослушиванием.

Отсюда полезный вопрос к любой записи: кто превратил звук в фразу и когда появилась расшифровка? Если сначала слышался шорох, а слова стали различимы после чужой подсказки — это стоит сохранить в рассказе.

«Я расслышал это после объяснения» сообщает гораздо больше, чем «он назвал своё имя».

При этом у самих поисков может быть смысл, не сводящийся к расшифровке звука. Социолог Марк Итон, проведя три года включённого наблюдения и тридцать два интервью, описал паранормальные расследования как духовную практику: приборы соседствовали у его собеседников с поиском подтверждения собственных представлений о смерти. Значение занятия для участника и способ установить источник сигнала — разные вопросы, и смешивать их не нужно.

Откуда берётся ощущение чужой воли

Со спиритической доской возникает отдельная загадка: указатель движется при участии людей, но авторами движения они себя не чувствуют.

Марк Андерсен с коллегами изучали это, отслеживая направление взгляда участников. Важнейшим оказалось рассмотрение не отдельного человека, а пары: осмысленные ответы объясняются только взаимодействием двоих, которые постепенно придают структуру изначально случайным событиям.

Полезно развести движение руки и решение её передвинуть. Идеомоторным называют эффект, когда ожидание сопровождается движением без переживания намеренного действия. А в совместном движении собственный вклад трудно отделить от чужого — отсюда убедительное чувство постороннего воздействия.

Фраза «я ничего специально не делал» в такой ситуации вполне искренна. Отсутствие намерения — не то же самое, что отсутствие участия.

Присутствие, которого не вызывали

Далеко не всякое переживание встречи связано с сеансом, и об этом стоит сказать отдельно.

Карина Камп с коллегами в междисциплинарном обзоре описывают ощущение присутствия умершего, знакомый голос и подобные переживания после утраты. Вывод: подавляющее большинство из них доброкачественны и рассматривать их нужно с учётом биографии, отношений и культурной среды. Рассказ «мне казалось, что он рядом» сам по себе не даёт оснований считать человека больным.

Совсем другая ситуация — на границе сна и бодрствования.

При сонном параличе человек некоторое время не может двигаться. Аллан Чейн описал структуру таких переживаний: ощущение угрожающего присутствия рядом со страхом; давление на грудь, удушье, мысли о близкой смерти; ощущения полёта и выхода из тела. Набор узнаваемый — и он же кормит истории о ночных посетителях.

Для рассказа о ночном «госте» сведения о пробуждении и неподвижности важнее, чем совпадение с описанием призрака из знакомой легенды.

Сводить эти переживания к одному образцу не стоит. Утешительное ощущение близости после утраты и пугающий эпизод при пробуждении различаются и обстоятельствами, и последствиями. В разговоре важны подробности: что человек пережил, в каком состоянии был, успокоило это его или напугало.

Как говорить о пережитом

Между двумя фразами проходит важная граница.

«Я почувствовал присутствие отца» оставляет место и личному смыслу, и дальнейшему разговору. «Отец велел мне поступить так» уже превращает переживание в указание, которому положено подчиняться.

Между ними — решение самого человека признать возникшую мысль чужой волей. Это решение заслуживает внимания, особенно когда от него зависят здоровье, деньги или отношения с близкими.

Если ведущий сеанса требует отказаться от лечения, скрывать происходящее от семьи или продолжать встречи под угрозой наказания со стороны «духа» — это давление и контроль. Прекратить участие можно без разрешения посредника и без дополнительных процедур. Страх перед предполагаемым собеседником не обязывает соглашаться на унижение, изоляцию или расходы.

Существенно вот что: чтобы защитить свои границы, не нужно сначала решить вопрос о природе пережитого.

Когда необычные переживания причиняют устойчивое страдание или мешают жить, разумно обратиться за профессиональной помощью и описать происходящее подробно. А для переживающего утрату поддержкой бывают разговоры о покойном и сохранение памяти о нём — в исследованиях горя такая связь рассматривается как возможный ресурс.

Только ей не обязательно принимать форму указаний, получаемых извне. Письма, записи голоса, рассказы близких позволяют возвращаться к словам умершего, происхождение которых известно.