Боуги — пугало, ставшее словом из гольфа

В 1890 году секретарь гольф-клуба в Ковентри Хью Ротерхэм придумал полезную вещь: эталонный счёт, за который хороший игрок должен пройти лунку. Идею подхватили в Грейт-Ярмуте, и там она обернулась шуткой, пережившей своего автора.

Некий майор Уэллман, раз за разом проигрывая этому воображаемому образцу, не выдержал и сказал секретарю клуба: ваш игрок — настоящий боуги.

Собеседник понял без пояснений. Боуги — пугало, которым стращают детей; невидимый соперник, которого невозможно обыграть, напрашивался на такое сравнение сам. Спустя полтора столетия миллионы людей произносят это слово на поле для гольфа, не подозревая о его призрачном происхождении.

Слово без своего лица

У боуги, в отличие от большинства родственных духов, никогда не было ни устойчивого облика, ни собственной легенды.

Саймон Янг, написавший единственную научную книгу о родственном ему боггарте, признаётся: если переводить «боггарт» на общепонятный английский, он взял бы слово «боуги» — до того они взаимозаменяемы. Правда, тут же оговаривается, что боуги нынче отдаёт чем-то выдуманным, вроде детской страшилки.

Йоркширский собиратель Майкл Эйслаби Денем в середине девятнадцатого века привёл длинный перечень местных пугал, где боуги стоят в одном ряду с боглами, багбирами, боггибо, буками, буллбегерами и десятком других имён. Ни одному не досталось отдельного описания.

Список этот показателен не как каталог существ, а как свидетельство избыточности: для одной и той же смутной идеи ночного страха в английских говорах нашлось столько слов, что различать их никто и не пытался.

Оксфордский словарь определяет боуги под стать — злокозненный или проказливый дух, гоблин, которым пугают детей, без уточнения вида.

Как пугало стало счётом

Вот эта самая расплывчатость и открыла боуги дорогу туда, куда не попал ни один из его более именитых родичей.

Гольфу конца девятнадцатого века требовалось отвлечённое понятие: невидимый идеальный игрок, с которым сравнивают свой результат. Для такой роли не годился персонаж с биографией и характером — нужен был «некто незримый», и безликое пугало подошло идеально.

Дальше история задокументирована. Двадцать восьмого ноября 1891 года журнал «Филд» напечатал отчёт о соревнованиях в клубе Госпорта, где воображаемый «полковник Боги» вызывал на матч всех желающих. Это первое появление слова в печати.

А потом смысл перевернулся.

Причина прозаическая: в 1911 году в Америке задали стандарт «пар», и планка оказалась строже прежних клубных оценок. Старое слово сместилось на ступеньку ниже.

Пугало, поначалу воплощавшее недостижимый образец, стало обозначением мелкой неудачи.

Судьба слова тут неожиданно повторила судьбу самого фольклорного образа, который тоже колебался между настоящей тревогой и детской дразнилкой.

Чего в источниках нет

Вокруг боуги наросло немало подробностей, которым стоит подыскать хозяина.

Ему приписывают избирательность: якобы он карает убийц, воров и мошенников. Черта эта существует, но принадлежит другому персонажу — шотландскому боглу, о котором так писал собиратель Уильям Хендерсон со слов Джеймса Хогга. Боуги к этому отношения не имеет.

Облик огромного чёрного пса с горящими глазами тоже встречается, но относится к отдельному разряду — так называемым боуги-зверям, оборотням по природе, и к баргесту. Распространять его на боуги вообще нельзя.

А вот проказа, которую любят описывать — запрыгнуть человеку на плечи сзади, закрыть ему глаза ладонями и закричать в ухо, — не нашлась ни в одном из проверенных источников.

Отдельная путаница вышла с именем. «Хелдийский оборотень по прозвищу коровник», кочующий по пересказам, — это Хедлийский Коу, дух из деревни Хедли-он-те-Хилл в Нортумберленде. Диалектное «коу» прочли как «корову». Он и правда боуги — проказливый, а не злобный, — и знаменит историей о вязанке соломы, которая делалась неподъёмной, а потом вставала и уходила с лошадиным хохотом.

Слово, пережившее своего носителя

С фольклорными именами обычно происходит обратное тому, что случилось с боуги.

Исчезает вера в баргеста, стерегущего йоркширские переулки, или в бильвиза, ворующего урожай, — и вместе с верой уходит слово, оставаясь достоянием словарей. Оно держалось ровно на прочности своей легенды.

С боуги вышло иначе. Вера ушла, а слово зацепилось за совсем новую область и получило там техническое значение, не имеющее к темноте детской спальни никакого отношения.

Слово, обозначавшее самый расплывчатый род страха, оказалось живучим именно из-за отсутствия подробностей: его можно наполнить любым новым смыслом, и подмены никто не заметит.

Конкретные духи вымирают вместе со своими приходами. Безымянное пугало переезжает — из колыбельной на поле для гольфа, а оттуда неизвестно куда ещё.