Ванф — этрусский проводник душ

В гробнице рода Анина близ Тарквиний по сторонам входа стоят двое. Слева Харун с тяжёлым молотом, справа крылатая женщина с факелом. Мастер продумал разницу до мелочей: один выглядит палачом, изготовившимся к удару, вторая никому не грозит — она просто держит свет для тех, кто пойдёт следом.

Женщину зовут Ванф. И вот соотношение, с которого стоит начать разговор о ней:

Ванф — одна из самых часто изображаемых хтонических фигур этрусского искусства. При этом её имя подписано рядом с изображением всего семь раз.

Почти всё, что о ней известно, восстановлено не по текстам, а по камню и краске.

Народ без мифов

Тут нужно сразу объяснить главное затруднение. От этрусков не осталось ни одного связного мифа. Ни поэм, ни трагедий, ни сборников преданий — ничего похожего на то, что оставили греки и римляне. Язык прочитан, надписи читаются, но это надписи: имена, посвящения, короткие формулы.

Поэтому этрусскую религию собирают иначе, чем греческую. Нэнси Томсон де Грюммон, реконструировавшая этрусский миф и священную историю, работает с росписями гробниц, рельефами саркофагов, гравированными бронзовыми зеркалами — на зеркалах особенно ценны подписи, поясняющие, кто здесь кто. Метод этот больше похож на археологию, чем на филологию: образ складывается из повторяющихся деталей, а не из пересказа.

Стоит помнить и о том, где всё это написано. Росписи, по которым собирают образ Ванф, сделаны внутри гробниц — в помещениях, не рассчитанных на зрителя. Их видели те, кто хоронил, и после закрытия камеры не видел никто. Это не искусство для публики и не назидание живым; это обстановка, приготовленная для умершего.

Отсюда и своеобразие всего, что говорится ниже. Мы знаем, как Ванф выглядит и что делает, довольно точно. Мы почти ничего не знаем о том, что о ней рассказывали вслух.

Она никого не судит

Расхожее представление делает Ванф судьёй, решающим посмертную участь по земным делам. В исследованиях этого нет.

Де Грюммон датирует появление Ванф в этрусском искусстве примерно четырёхсотым годом до нашей эры и описывает её роль устойчиво: она сопровождает умерших, присутствует при насильственной смерти как знак её неотвратимости — но сама не убивает и не карает. Ингрид Краускопф, разбиравшая демонов смерти доэллинистической Этрурии, настаивает на том же: Ванф свидетельница и проводница, а не мстительница.

Разница тут не в оттенке, а в устройстве загробного мира. В привычной греко-римской картине посмертие увязано с прожитой жизнью: кто-то непременно взвешивает, воздаёт, наказывает. Ванф не взвешивает ничего. Её работа начинается там, где вопрос о вине и невиновности уже не задаётся, — у порога, который предстоит переступить всякому.

Для древнего Средиземноморья это редкость. Демон смерти, которому безразличен моральный итог человеческой жизни, — фигура почти утешительная: с ним не о чем торговаться и незачем оправдываться.

Есть у её присутствия и чисто изобразительная задача. Когда Ванф появляется в сцене убийства — а этруски охотно брали такие сюжеты, в том числе греческие, — она сообщает зрителю то, чего не передать позой и жестом: происходящее кончится смертью и отменить это нельзя. Она не участвует в сцене, она её помечает. Примерно как в позднейшей живописи череп на столе означает, что речь пойдёт о бренности, — только здесь знаком служит живая фигура с факелом.

Как её узнать

Обычный тип выглядит так: молодая крылатая женщина с обнажённой грудью, в короткой подпоясанной тунике, с перекрёстными ремнями на торсе, в высоких меховых сапогах. Исследователи читают этот наряд как одежду охотницы — не траурную, не жреческую, а рабочую, приспособленную к движению.

Атрибуты меняются. Чаще всего факел, нередко ключ, встречаются свиток, меч, змеи, обвивающие руки. Факел и ключ прочитываются без труда: осветить путь и отпереть врата. Перекрёстные ремни, по мнению части исследователей, служили приёмом чисто художественным — они подчёркивают движение крылатой фигуры.

Но тип этот не застыл. В гробнице Франсуа в Вульчи Ванф выглядит совершенно иначе: грудь закрыта, на ней длинное плиссированное одеяние до пола, и от обычной полуобнажённости не осталось следа.

Объяснять такие расхождения порчей канона не стоит, потому что канона не было. Не существовало жреческого текста, предписывавшего, как изображать Ванф. Были десятки мастеров, расписывавших гробницы в разных городах на протяжении поколений, и каждый работал с образом, известным ему по соседним работам и заказам. Магистерская работа Бронвен Макдональд, построенная на базе из сотни изображений с пятого по второй век до нашей эры, показывает именно это: перед нами не искажения одного образца, а живая традиция, которую некому было унифицировать.

Трое у порога

Рядом с Ванф в этрусских гробницах появляются ещё двое, и на их фоне видно, насколько она необычна.

Харун — мужская фигура с крючковатым носом хищной птицы и бледной синевато-серой кожей, цвет которой отсылает к трупному разложению. При нём тяжёлый молот. Судя по контекстам, молот у него скорее знак должности, чем орудие расправы: им отгоняют змей от умирающего или просто упирают в землю. Но выглядит Харун так, чтобы пугать, и этого довольно.

Тухульха устроен ещё резче: клюв, острые уши, вместо волос змеи. Пол его учёные оспаривают до сих пор. Известен он по единственной росписи — в гробнице Оркуса в Тарквиниях, в сцене, где Тесей находится в подземном мире.

И вот что в этой сцене важно. Сюжет о схождении Тесея в Аид — греческий, заимствованный. Вместе с ним на этрусскую стену приходит и греческая логика: мучитель, терзающий обречённого. Стоит сюжету прийти со стороны, и появляется наказание, которого в коренном этрусском образе не было.

Не гречанка

Из сказанного понятно, почему нынешние специалисты не принимают прямого отождествления Ванф с греческими керами или римскими фуриями, которое до сих пор кочует по популярным пересказам.

Керы — демоны насильственной смерти, они слетаются на поле битвы и кормятся кровью. Фурии преследуют виновного и требуют расплаты. Обе роли предполагают отношение к человеку: керы его добыча, для фурий он преступник. Ванф не относится к умершему никак. Она не за ним пришла и не против него — она идёт рядом.

Отдельные иконографические черты — крылья, змеи — этруски действительно могли перенять при контактах с греками; здесь заимствование вероятно. Но функция осталась своя, италийская, и подменять её греческой значит терять как раз то, что в этом образе своеобразно.

Что остаётся

Про Ванф известно немало и почти ничего. Известно, как она одета, что держит в руках, где стоит по отношению к двери, чем отличается от соседа с молотом. Неизвестно ни одного рассказа о ней — ни того, откуда она взялась, ни того, что говорила, ни того, чем занята, когда не ведёт очередного умершего.

Этот перекос — не пробел, который когда-нибудь закроют новой находкой. Он свойство самого материала. Этрусская религия никогда не была записана целиком, а значит, никогда и не была закрыта: каждая новая расписанная стена что-то добавляет к образу, и ничто не может объявить добавление неверным.

В случае Ванф получилось почти иронично. Богиня, чьё дело — вести через порог, сама осталась стоять на пороге между тем, что доказано, и тем, о чём можно лишь догадываться. С факелом, который освещает дорогу другим, но не её собственную.