Вигты — одно слово и три существа

Бывают слова настолько общие, что почти ничего не значат. Древнеанглийское «вихт» и родственное ему древнескандинавское «вэттр» означали «существо», «создание», «нечто сущее» — и только. Не персонажа, не породу духов, а любую вещь, которая есть.

Из этой пустоты со временем выросли три совершенно разных обитателя: исландский хозяин скал, немецкий гном-сапожник и английский мертвец из кургана. Они не родственники по существу — они однофамильцы. И называть их общим именем «пакостные домовые», как иногда делают, значит приписать всем троим характер одного.

Нечто и ничто

Насколько это слово было пустым, видно по его потомкам в современном английском. «От» и «нот» — «нечто» и «ничто» — восходят к тому же корню: буквально «а-вихт» и «не-вихт», «какая-то вещь» и «никакая вещь». Слово оказалось настолько бессодержательным, что из него вышло обозначение отсутствия чего бы то ни было.

Именно в этом нейтральном значении оно стоит в «Беовульфе». В сто двадцатой строке поэмы о Гренделе сказано:

Вихт унхэло, злой и жадный, тотчас изготовился, свирепый и лютый, и схватил на ложе тридцать дружинников.

«Вихт унхэло» — тварь погибели, существо, полное порчи. Обратите внимание, чего здесь не сообщается: ни породы, ни имени, ни происхождения. Просто нечто, и это нечто несёт зло.

Приём работает безотказно. Назвать противника «существом» страшнее, чем назвать его драконом или великаном: у дракона есть повадки, слабые места и способ его убить, а у «нечто» нет ничего, за что можно ухватиться.

Хозяева земли, а не дома

В Скандинавии слово закрепилось за духами местности — ландвэттир, духами земли. Рудольф Зимек, австрийский специалист по германской мифологии, в словаре северной мифологии определяет их как привязанных не к семье и не к очагу, а к самой территории: к горам, скалам, водопадам.

Разница с домашними духами тут принципиальная. Брауни или кобольд живут при людях и с людьми как-то ладят. Ландвэттир жили здесь до людей, и никаких обязательств перед поселенцами у них нет. Люди приспосабливались к ним, а не наоборот.

«Книга о занятии земли» сохранила закон, приписываемый законоговорителю Ульвльоту: подходя к берегу, корабли обязаны были снимать или закрывать резные носовые головы, чтобы не пугать зияющими пастями духов земли. Закон, заметим, обращён к людям. Регулируют поведение приезжих, а не хозяев.

Та же книга рассказывает, чем оборачивалось пренебрежение. Поселенец Хьёрлейв не соблюл положенных обрядов, и духи земли не дали ему прижиться на острове — дело кончилось его гибелью. Для составителя свода это не поучительная выдумка, а объяснение: вот почему у одних хозяйство пошло, а у других нет.

Самый выразительный случай — в «Саге об Эгиле». Герой ставит на берегу ореховый шест с насаженной конской головой, вырезает на нём руны и произносит проклятие. Сначала он обращает его на конунга Эйрика и королеву Гуннхильд, а затем, повернув конскую голову к суше:

И обращаю этот нид на духов земли, населяющих эту землю, дабы все они блуждали и ни один не нашёл своего пристанища, пока не изгонят они конунга Эйрика и Гуннхильд из этой страны.

Это не просьба о помощи. Эгиль проклинает и самих духов, лишая их покоя до тех пор, пока они не сделают то, что ему нужно. С домашним духом, которого задабривают молоком, так обойтись невозможно — а с хозяевами земли, оказывается, можно.

Гном, который шил башмаки

В немецком языке то же слово пошло совсем в другую сторону. «Вихт» и уменьшительное «вихтель» постепенно сузились от «существа вообще» до «гнома, домового духа» — словарь братьев Гримм это сужение фиксирует.

Якоб Гримм в «Германской мифологии» разбирает вихтелей в главе, которая так и называется — «Вихты и эльфы», вместе с домашними духами вроде кобольда. А закрепила образ сказка: в сборнике братьев Гримм под тридцать девятым номером стоят «Вихтельманы», и первая из них — про сапожника.

Сюжет известен всем. Ночью крошечные голые человечки шьют башмаки за выбившегося из сил мастера, дело идёт на лад, и незадолго до Рождества хозяева решают подглядеть. Увидев, что помощники ходят нагишом, они шьют им одежду в благодарность. Гномы наряжаются, радуются — и уходят навсегда.

Вот и всё содержание немецкой ветви: не пакостник, а работник. Существо, которое помогает молча и исчезает, едва его отблагодарят.

Условие это в сказках повторяется постоянно, и логика в нём есть. Пока помощник наг и безымян, он остаётся существом иного порядка — тем самым «нечто», которое работает по ночам и не входит в человеческий обиход. Одежда делает его своим, а своему полагается плата, благодарность и место за столом. Принять подарок значит перестать быть духом, и проще уйти.

Слово, которое воскресили дважды

Четвёртое значение — мертвец в погребальном кургане, барроу-вайт, — обычно приписывают Толкину. Это неверно, и ошибка любопытна тем, что идёт от него самого: в пояснениях для переводчиков «Властелина колец» Толкин назвал это имя выдуманным.

На деле слово появилось за восемьдесят пять лет до его романа. В тысяча восемьсот шестьдесят девятом году Эйрик Магнуссон и Уильям Моррис перевели на английский «Сагу о Греттире», где герой сражается в кургане с мертвецом по имени Кар. Переводчики и назвали этого мертвеца барроу-вайтом. Через двадцать с лишним лет слово подхватил Эндрю Лэнг, написавший о барроу-вайтах, стерегущих золото.

Отсюда же видно, откуда у толкиновского кургана скандинавский дух. Мертвецы в исландских сагах зовутся хаугбуар, обитатели кургана, и родственны драугру — оживающему покойнику, который охраняет своё добро и не пускает к нему живых. Толкин взял не только образ, но и английское слово, которым этот образ до него уже перевели.

Получается ирония, достойная филолога: человек, посвятивший жизнь воскрешению забытых слов, воскресил одно из них, не заметив, что до него это уже сделали переводчики саги. А массовая культура потом подхватила именно его версию, и сегодня вайт означает разновидность нежити — в играх, книгах и фильмах, где о Магнуссоне с Моррисом никто не помнит.

Почему пустое слово оказалось удобным

Обычно бывает наоборот. Персонаж складывается где-то в одном месте, потом расходится по соседям, обрастает местными подробностями — но ядро остаётся узнаваемым, и родство видно невооружённым глазом.

Здесь ядра не было вовсе. Было слово, означавшее «нечто», то есть не означавшее ничего конкретного. Такое слово ничем не обязывает: в него можно налить любое содержимое, и оно не станет сопротивляться. Исландцы налили хозяев земли, немцы — ночных помощников, викторианские переводчики — мертвеца из кургана.

В этом и состоит разница между вихтом и любым нормальным фольклорным персонажем. У обычного существа есть биография, и она ограничивает: баньши не может стать добрым домовым, как ни пересказывай. А «нечто» может стать чем угодно — именно потому, что поначалу не было ничем.