Приметы про свадебное платье — откуда они взялись

Русская невеста девятнадцатого века вовсе не носила одно платье на весь день, как принято сегодня, — её костюм менялся минимум трижды по ходу обряда, а решающий момент наступал не при венчании, а сразу после него, когда с головы снимали один убор и надевали другой. И даже привычное сегодня белое платье оказывается моложе и куда более случайным изобретением, чем кажется, а его символика чистоты — придумана задним числом.

Один обряд — три костюма

Исследователи народного свадебного костюма второй половины девятнадцатого века выделяют не единый наряд, а целый комплекс, менявшийся вместе с этапами обряда: девичий костюм, венчальный и костюм первого года замужества. Самый яркий и хорошо задокументированный момент этой смены назывался окручением: сразу после венчания — в церкви или уже в доме жениха, смотря по местности, — с невесты снимали открытый девичий головной убор и впервые надевали убор замужней женщины — повойник, а прежде того нередко ещё и особую шапочку с рогами под верхнее украшение. Невесте подносили зеркало со словами, что теперь она уже не девушка, — и с этого момента её называли по-новому: молодая, молодица, молодуха. Ходить с непокрытой головой позволялось только девочкам и незамужним девушкам, поэтому смена убора буквально на глазах у гостей меняла социальный статус женщины — куда более выразительный ритуал, чем просто переодевание в другое платье.

Праздничным цветом при этом часто был красный — сарафан, а порой и венчальный наряд из красного шёлка или парчи с золотым шитьём у более зажиточных невест. Символика здесь общая для целого ряда обрядов, а не специфически свадебная: красный связывался с солнцем, жизненной силой, плодородием и защитой от сглаза. Показательна и языковая деталь: в старом русском языке слово «красный» долго означало прежде всего «красивый, лучший», а не конкретный оттенок, — отсюда и Красная площадь, и «красна девица». Выбор этого цвета для главного праздника жизни закреплён не только обрядом, но и самим языком.

Русская невеста девятнадцатого века не носила одно платье на весь день: сразу после венчания — в церкви или в доме жениха — с неё снимали девичий головной убор и впервые надевали убор замужней женщины — обряд, называвшийся окручением и означавший немедленную, зримую смену социального статуса.

Платье, которое не изобретали, а прославили

Белое платье как обязательная норма связано со свадьбой английской королевы Виктории, состоявшейся десятого февраля тысяча восемьсот сорокового года, — но стоит разобраться в деталях этой истории точнее, чем принято пересказывать. Виктория венчалась в платье из тяжёлого шёлкового атласа с ручным кружевом, изготовленным в одной из деревень графства Девон, — и выбрала именно белый цвет отчасти потому, что он выгодно оттенял кружево, а отчасти из соображений покровительства: она сознательно заказала только британские материалы, чтобы поддержать переживавшую упадок английскую кружевную промышленность. Свадьба широко освещалась прессой того времени — гравюры и описания наряда разошлись по изданиям, и именно эта известность превратила выбор Виктории в образец для подражания.

Впрочем, белые свадебные платья встречались у знатных невест и до Виктории — в белом венчалась английская принцесса Филиппа в тысяча четыреста шестом году, в белом была Мария Стюарт в тысяча пятьсот пятьдесят восьмом, — но это были отдельные случаи, а не мода: белая ткань, трудно поддающаяся сохранению в чистоте, служила демонстративным знаком достатка, а большинство невест венчались в платьях любого цвета. Подавляющее большинство невест, не принадлежавших к знати, венчались в лучшем уже имеющемся выходном платье практичного цвета, которое можно было носить и после свадьбы, — заказывать непрактичный наряд ради одного дня не могла себе позволить обычная семья. Заслуга Виктории не в изобретении белого платья, а в том, что благодаря небывалому вниманию прессы её выбор превратил редкий статусный вариант в массовый идеал.

Чистота, придуманная задним числом

Отдельного разговора заслуживает символическое объяснение белого цвета через невинность и чистоту невесты. Здесь прослеживается по-настоящему показательный пример того, как обоснование появляется значительно позже самой моды: уже к тысяча восемьсот сорок девятому году влиятельный американский женский журнал уверял читательниц, что обычай носить белое существует испокон веков и символизирует чистоту девичества, — хотя исторически это утверждение неверно: белый закрепился прежде всего как знак достатка, а вовсе не добродетели, и лишь задним числом получил куда более благородное объяснение. До этой переоценки символом верности чаще считался вовсе не белый, а голубой цвет — именно отсюда, к слову, растёт нога у известной английской присказки про нечто голубое в наряде невесты. Для сравнения стоит вспомнить, что в других культурах цвет невесты был совершенно иным: у древних римлянок — жёлтая вуаль, у китайских невест — традиционно чёрный с красной отделкой, — идея «белое значит правильно» оказывается сугубо западным и довольно поздним культурным построением, а не универсальной истиной.

В самой России переход от красного к белому происходил медленно и неравномерно: дворянство и городские сословия усваивали европейскую моду постепенно на протяжении девятнадцатого века вместе с общей вестернизацией костюма высших слоёв общества, тогда как крестьянство, составлявшее подавляющее большинство населения, ещё во второй половине девятнадцатого века, судя по этнографическим описаниям, сохраняло красный сарафан как основной праздничный цвет. Массовый переход к белому платью в деревне — это уже история двадцатого века, и точную дату этого перелома источники не называют.

Приметы о самом платье — без старой родословной

Современный бытовой фольклор предлагает и приметы о самом процессе изготовления платья — например, что невесте нельзя шить свадебный наряд самой, поскольку она будто бы способна «зашить» в него собственное будущее счастье. Убедительных указаний на старую, задокументированную родословную этой приметы нет — ни у Даля, ни в этнографических трудах она не встречается, и разумнее относиться к ней как к современному городскому поверью, а не как к многовековой традиции.