Святочные гадания русской деревни

Между Рождеством и Крещением деревенская жизнь на двенадцать дней перестраивалась по особым правилам, и одной из главных примет этого периода было гадание. Не единичный обряд, а целый пласт коллективной традиции — с собственным местом в календаре, собственным кругом участников и долгой историей научного изучения.

Святки как время гаданий

Святки делились на две неравные половины. Первая, от Рождества до Нового года по старому стилю, считалась «святыми вечерами» — праздничными, освящёнными недавним торжеством. Вторая, от Нового года до Крещения, слыла «страшными вечерами»: по народным представлениям именно в эти ночи граница между обычным и потусторонним истончалась особенно сильно, прежде чем крещенское водосвятие окончательно наведёт порядок. Гадания были сосредоточены преимущественно во второй половине святок — там, где, по поверью, ответ судьбы становился «читаемым».

Девичий круг и посиделки

Гадание на святках было почти исключительно занятием незамужних девушек на выданье, причём занятием коллективным, а не одиночным. Исследователь Владимир Пропп в труде о русских аграрных праздниках подчёркивает: центральным содержанием обряда был вопрос о будущем муже, а сам обряд был вписан в предбрачный цикл деревенской жизни. Собирались вечёрками — обычно в свободной избе, у вдовы или одинокой хозяйки, без старших в доме, — и гадали вместе, а не порознь: подблюдные гадания прямо требовали группы, поскольку кольца и украшения нескольких девушек складывались в одно общее блюдо, и жребий каждой вынимался под общее пение. Александр Терещенко в описании народного быта фиксирует эти собрания именно как девичьи и подробно разбирает подблюдные песни, под которые тянули жребий из блюда с водой.

Посиделки соединяли гадание с играми, песнями и ряженьем — то есть были одним из немногих зимних пространств девичьего досуга и одновременно частью деревенского брачного рынка. «Страшные вечера» добавляли к этому ещё один слой: коллективный, управляемый страх — гадания у зеркал, в бане, «на чертика» — становился для группы способом проверить и показать смелость друг перед другом.

Из чего состоял обряд

Конкретных техник было множество. Лили воск или олово в воду и толковали фигуру, которая застыла. Считали и раскладывали бобы, варили и разламывали вареники, продевали нитку в иглу и следили за её движением над ладонью, разбивали яйцо в воду, тянули колечко из подблюдной песни, подбрасывали монету, спрашивали ответа у раскрытой наугад книги. Здесь важен не перечень техник, а то, что все эти разные по устройству действия выполняли одну и ту же социальную функцию девичьего круга на переломе года.

Как гадания изучали в девятнадцатом веке

Первыми, кто свёл разрозненные народные обычаи в печатные своды, были собиратели середины девятнадцатого века. Иван Сахаров в «Сказаниях русского народа» и Александр Терещенко в «Быте русского народа» одними из первых зафиксировали святочные гадания как часть народного календаря, а Михаил Забылин позже включил их в свою компиляцию. Ценность этих трудов огромна — без них многое из устной традиции попросту не дошло бы до нас, — но исследователь русской фольклористики Марк Азадовский показал: собиратели первой волны не всегда были строги в передаче подлинного текста, порой редактировали и приглаживали записанные песни и приговоры, выдавая литературную обработку за буквальную фиксацию. Это не обесценивает своды середины девятнадцатого века, но заставляет использовать их с поправкой на редакторскую руку составителя.

Как изменился взгляд науки в двадцатом веке

Систематическое научное осмысление пришло позже. Дмитрий Зеленин в «Восточнославянской этнографии» одним из первых описал гадания не как собрание курьёзов, а как часть целостной обрядовой системы восточных славян. Владимир Пропп пошёл дальше: он показал, что святки в целом и гадания в частности — не изолированное суеверие, а остаток куда более древней земледельческой обрядности, связанной с заботой о будущем урожае и благополучии, которая сохранилась внутри христианского календаря. Тот же Азадовский, критически переоценивая наследие собирателей позапрошлого века, признавал: при всех недостатках методики именно они первыми ввели в научный оборот материал, без которого позднейшее объяснение структуры обряда попросту не на чем было бы строить.