Матерный гномик — кому дети поручают нарушение правил

Формально дети остаются по правильную сторону запрета: матерятся не они, а гном.

Фактически вся игра держится на знании тех самых слов и на интересе к границе между разрешённой и запрещённой речью. Это одна из самых удачных шуток детской мифологии — и это объясняет, зачем понадобился персонаж, от которого не ждут ни подарка, ни предсказания, ни исполнения желаний.

Матерного гномика звали ради самого появления. Невидимый маленький сквернослов будто бы начинал ругаться, сердиться, бегать по комнате, возмущаться устроенными ему препятствиями. Для компании результат почти идеальный: немного страшно, немного запрещено и очень смешно.

К старой славянской демонологии он отношения не имеет и разновидностью домового не является. В научной литературе персонаж появляется как герой современной детской мифологии. Сам образ гнома пришёл из Западной Европы, а матерящийся гном — уже изобретение детской культуры.

Мат важнее гнома

Здесь стоит поменять привычный порядок разбора. Обычно спрашивают, что это за существо. Правильнее спросить, зачем детям понадобился посредник для брани.

Анна Соловьёва, анализируя рассказы о родственных персонажах, связывала их популярность с восприятием брани как запретного языка, которому дети приписывают особую силу. Запрет одновременно отталкивает и повышает ценность слова: то, что нельзя произносить свободно, интереснее обычной речи.

Для ребёнка это ещё и часть взрослого мира. Мат можно услышать раньше, чем становится понятно, где, кем и зачем он употребляется. Возникает странная категория слов: они хорошо известны, вызывают сильную реакцию окружающих, но официально как бы не существуют.

Гномик решает этот конфликт игровым способом. Неприличная речь переносится на отдельного персонажа, а ребёнок из нарушителя превращается в наблюдателя. Получается маленький театр, где запрет можно исследовать, не отменяя его.

Романова и Смирнова, изучавшие смешное и страшное в детской субкультуре, описывают похожий механизм в детском юморе вообще: условное нарушение нормы позволяет сначала переступить границу понарошку, а потом лучше почувствовать, где она проходит.

Поэтому гномик смешон и немного опасен одновременно. Убрать запрет — и почти весь интерес к нему исчезнет.

Чем он отличается от сладких родственников

Гномик оказался в детских «вызываниях» на редкость удобной фигурой: маленький, способен незаметно проникнуть в комнату, заранее определённого характера не имеет. К одному образу легко цепляется новая функция — один связан со сладостями, другой со жвачкой, третий с желаниями.

У сладких разновидностей интерес сосредоточен на обмене: ребёнок воображает контакт с существом, которое что-то съест, оставит или подарит. Награда материальна и проверяема.

У матерного награды нет вовсе. Его нужно слушать и смеяться над тем, как сердится существо, которому позволено произносить запрещённое участникам.

Отсюда любопытное следствие. Дарителя можно вызывать в одиночку — важен результат, а не зрители. Матерного гномика в одиночку звать бессмысленно: смеяться не с кем, а весь смысл в общей реакции. Персонаж требует компании по своему устройству.

Персонаж без собственного обряда

Единого способа вызвать матерного гномика в источниках нет. Исследователи находили разные рассказы, где повторялись мотивы, знакомые по другим «вызываниям»: затемнённое пространство, нить или шнур как условная граница, сладкое угощение, обращение по имени, ожидание шума. Сочетания менялись от одной компании к другой.

Это важнее, чем кажется. «Вызывалка» держится не на точности обряда, а на том, что участники заранее договорились считать признаком успеха. Шорох, движение предмета, тень получают значение, потому что все ждут появления.

Предметы тоже работают как часть рассказа, а не как инструмент. Нить или препятствие объясняют, отчего гном сердится; сладость делает встречу менее зловещей; темнота усиливает неопределённость. Благодаря деталям невидимый персонаж обзаводится поведением: куда-то идёт, чего-то хочет, натыкается на помеху и реагирует.

Воспроизводить такой набор как готовый обряд смысла нет. Перед нами не законченная церемония, а множество игровых вариантов, менявшихся прямо во время передачи.

Откуда брались доказательства

Увидеть гномика было необязательно. Присутствие обнаруживается косвенно — по звуку, движению, следу, изменению приготовленного предмета. Для устного рассказа это удобно: любое неясное событие включается в сюжет задним числом.

Темнота поддерживает неопределённость особенно хорошо. Зрение даёт меньше информации, внимание переключается на шорохи, ожидание заставляет вслушиваться в то, что днём осталось бы незамеченным. Если в комнате несколько возбуждённых участников, реакция одного быстро передаётся остальным.

Дальше работает пересказ. «Что-то зашуршало» превращается в «мы услышали гномика», а через несколько передач — в уверенную историю о том, как он пришёл и начал ругаться. Для фольклора это не ошибка, а обычный способ существования: событие ценится не как протокол наблюдения, а как история, которую хочется передать дальше.

Отсюда и несовместимые варианты. Каждый новый рассказчик наследует не сценарий, а несколько узнаваемых признаков.

Целое семейство сквернословов

У фольклористов персонаж встречается как Матный гном и Матерщинный гном; рядом существуют Матерщинный король и Бабка-Матюгалка. Это не разные имена одного древнего духа, а родственные продукты детской фантазии, заимствовавшие друг у друга отдельные черты.

Маина Чередникова зафиксировала Матного гнома и Матерщинного короля. Позднее Соловьёва, записывая фольклор в Карелии, обнаружила Бабку-Матюгалку — маленькое согбенное существо, которое ругается, наткнувшись на препятствие, и способно кое-что предсказывать, — и прямо сопоставила её с этими персонажами.

Совпадение неполное, и в этом ценность примера. Идея запрещённой речи и комического раздражения общая, а облик, поведение и дополнительные способности разные. Перед нами не разработанный пантеон, а конструктор, которым дети свободно пользовались.

Для узнаваемости матерного гномика хватает двух признаков: маленькое сверхъестественное существо и непристойная речь. Всё остальное меняется без ущерба.

Кто из них появился первым, установить, скорее всего, невозможно. Детский фольклор плохо подчиняется календарю: школьники не записывают, когда и от кого услышали игру, а варианты расходятся по дворам и лагерям быстрее, чем попадают к исследователям.

Что здесь опасно

Научных данных о существовании матерного гномика нет, и сверхъестественных последствий у игры не бывает. Неприятности приходят из обстановки.

Свечи и любой открытый огонь, тёмная кладовка или запертая ванная, острые предметы — всё это исключить. Отдельно стоит сказать про версии, предлагающие подменить угощение слабительным или другим лекарством: это не шалость, а способ отравиться, и к фольклору он отношения не имеет.

Есть и менее очевидный риск — чужой страх. Для одного ребёнка игра заканчивается смехом через пять минут, а другой после убедительного рассказа приятелей долго боится темноты. Давить словами о трусости здесь так же бессмысленно, как убеждать, что он обязан поверить.

Когда посредник больше не нужен

Детские «вызывания» живут на короткой возрастной границе. Ребёнок уже достаточно взрослый, чтобы знать о запретных словах, смерти и нарушении правил, но ещё достаточно близок к игре, чтобы превратить эти темы в событие внутри комнаты. Матерный гномик попадает в этот промежуток особенно точно.

Позже меняется не вера в гнома, а отношение к самому запрету. Взрослеющему человеку не нужно вымышленное существо, чтобы услышать бранное слово, произнести его или решить, что оно неуместно. Он получает право распоряжаться этим сам.

И персонаж исчезает не потому, что в него перестали верить. Он исчезает потому, что кончилась работа: некому больше поручать нарушение правила, которое ты теперь нарушаешь или не нарушаешь по собственному решению.

В этом смысле матерный гномик — герой взросления. Дети придумали существо, на которое можно свалить нарушение, оставшись зрителями, соучастниками и судьями разом. Когда надобность в посреднике отпадает, вместе с ней пропадает и ворчливый дух.