Мерроу — морской народ, сочинённый наполовину

Ирландское слово, которым называют этого морского обитателя, ещё в девятнадцатом веке было разложено собирателем фольклора Томасом Крофтоном Крокером на «море» и «дева» — красивая этимология, вошедшая в десятки последующих пересказов. Современная кельтская филология эту версию не подтверждает: словарь древнеирландского языка не даёт такого составного значения, а более поздние филологические исследования возводят слово к среднеирландскому «мурдуханн» — буквально «морское пение». Мерроу, если довериться не романтической догадке любителя, а холодной лингвистике, — не «морская дева», а «морской певец», прямая смысловая родня греческим сиренам. И это не единственное место, где всё, что кажется незыблемым фольклором о мерроу, при ближайшем разборе оказывается наполовину литературной постройкой позднейших пересказчиков.

Пение, а не просто имя

Связь с сиренами здесь не поэтическая метафора, а прослеживаемый литературный факт. В средневековом ирландском своде «Книга захватов Ирландии», рассказывающем о легендарных переселенцах на остров, есть эпизод: морские существа своим пением усыпляют мореходов, и друид советует заткнуть уши воском, чтобы избежать чар, — сюжет, почти дословно повторяющий эпизод с сиренами из «Одиссеи». Филологи считают это прямым заимствованием классического античного мотива в средневековую ирландскую словесность, а не независимо возникшим совпадением. Иными словами, певческая природа морского народа у ирландцев — не позднейшая догадка этимологов, а деталь, зафиксированная в самом раннем письменном упоминании подобных существ.

Красавицы и уроды одной породы

Ирландская традиция устойчиво разделяла мерроу по половому признаку — причём разделяла не в пользу мужчин. Женщины-мерроу считались красавицами: человеческий торс, зеленоватые волосы, тонкая, едва заметная перепонка между пальцами — единственная уступка их нечеловеческой природе. Они способны были выходить замуж за смертных мужчин и рожать им детей, а некоторые ирландские роды до сих пор возводят собственную родословную к такому браку. Мужчины-мерроу, напротив, изображались откровенно уродливыми: зелёные зубы, красный нос, поросячьи глазки, чешуйчатый хвост и короткие плавникообразные руки.

Стоит, однако, указать источник этого гротескного мужского портрета. Он восходит к истории о морском духе по имени Кумара из сборника Крокера — сюжету, который, как выяснилось уже после публикации, сочинил не безымянный народный сказитель, а один из соавторов Крокера, писатель Томас Кейтли, переработавший немецкую сказку братьев Гримм о водяном и крестьянине. Сам Кейтли впоследствии честно признался в этом в собственной книге. Исследовательница ирландского фольклора Энн Марки охарактеризовала всю эту историю как искусную мистификацию, обманувшую разом Крокера, братьев Гримм в качестве невольных доноров сюжета и целые поколения последующих комментаторов. Так что привычный сегодня уродливый облик мужчины-мерроу — не столько народное поверье, сколько литературный персонаж, ставший каноном благодаря удачной подделке.

Шапка, которую то ли видели, то ли придумали

Центральный предмет всех историй о мерроу — волшебный головной убор, без которого морская дева не может ни жить под водой, ни вернуться в родную стихию, однажды покинув её. Сама идея подобного «якоря», приковывающего сверхъестественную жену к её изначальному миру, — подлинный и очень древний фольклорный мотив, встречающийся далеко за пределами Ирландии. А вот конкретный облик убора у мерроу — во многом плод чужого воображения: Крокер сравнивал его с испанской шапкой матадора или треуголкой, тогда как более поздние собиратели, включая Уильяма Батлера Йейтса, стали описывать убор как покрытый перьями и обязательно красный. По одной из версий, это результат буквального прочтения метафоры самого Крокера, сравнившего наряд морских дев с «оперёнными нарядами» персонажей «Тысячи и одной ночи», — то есть очередное литературное наслоение, выросший поверх более скромного исходного образа.

Невеста, которая нашла свою шапку годы спустя

Самый устойчивый сюжет о мерроу — история о «Хозяйке Голлеруса»: рыбак с полуострова Дингл похищает спрятанную шапку зеленоволосой морской девы и берёт её в жёны; она рожает ему детей и живёт с ним долгие годы, пока однажды случайно не находит собственную шапку, спрятанную мужем, — и, не в силах противиться зову моря, покидает семью навсегда. У этой истории, в отличие от истории Кумары, нет прямых доказательств литературной подделки: она привязана к конкретной, легко узнаваемой местности, что обычно характерно именно для устного предания, а не для книжной стилизации. Но сам сборник Крокера, где эта история впервые появилась в печати, создавался при драматичных обстоятельствах — автор в какой-то момент потерял оригинальные записи и восстанавливал книгу по памяти совместно с несколькими литераторами, включая уже знакомого нам Кейтли. Поэтому назвать «Хозяйку Голлеруса» дословной, документально точной записью со слов конкретного информанта тоже нельзя — перед нами текст где-то посередине между подлинным фольклором и его литературной обработкой, и эта неопределённость, пожалуй, честнее любой уверенной атрибуции в ту или иную сторону.

Одна и та же тоска по морю на разных островах

Сюжет о похищенном облачении, вынужденном браке и возвращении в родную стихию — не ирландское изобретение, а узнаваемый структурный тип, повторяющийся в фольклоре северной Европы с поразительным постоянством. Шотландская и оркнейская традиция рассказывает практически ту же историю о тюленьем народе селки, только вместо шапки у них похищают тюленью шкуру. Скандинавский фольклор знает лебединых дев, чьё оперение играет ту же самую роль. Валлийская традиция, при всём кельтском родстве с ирландской, устроена принципиально иначе: тамошние озёрные девы вовсе не имеют рыбьих или тюленьих признаков и не нуждаются в волшебном предмете-якоре — это уже другой, структурно самостоятельный тип сюжета, что хорошо показывает: даже внутри одной культурной семьи «морской народ» не был единой мифологией, а состоял из нескольких параллельных, по-разному устроенных традиций.

Фольклор, дописанный уже после публикации

История мерроу интересна не только как рассказ о сказочных существах, но и как наглядный урок о том, как формируется то, что принято считать «народным поверьем». Здесь подлинная, прослеживаемая до средневековых текстов основа — певческая природа существа, структурный мотив похищенного облачения — переплетена с достаточно поздними литературными добавлениями конкретных, известных по именам авторов девятнадцатого века, каждый из которых что-то пририсовывал к образу для пущей выразительности. Результат — не обман в чистом виде, а типичная судьба фольклора, попавшего в руки собирателей романтической эпохи: они не просто записывали услышанное, а невольно достраивали его собственным пером, и то, что сегодня кажется цельным древним преданием, на поверку оказывается многослойным текстом, где подлинность и литературная выдумка перемешаны настолько тесно, что развести их до конца зачастую уже невозможно.